Страница 273 из 317
В тот же миг прекрасная молодая особа показалась под темным сводом входа в старый дом – девушка, полная такой же прелести, как и самый яркий из цветов в саду, настоящее чудо красоты в полном расцвете молодости, сверкающей здоровьем. Корсаж обрисовывал ее девственные формы, способные соперничать с античными статуями.
Воображение Джованни, возбужденное в крайней степени этим видением, внушило ему самые причудливые мысли. Ему казалось, что эта прекрасная незнакомка и сама была цветком, сестрой прочих цветов сада, такой же бесподобной – нет, даже более бесподобной, чем самый роскошный из них. Джованни с удивлением заметил, что девушка, явно далекая от мысли надеть перчатки и маску для того, чтобы подойти к цветам, медленно прошла по главной аллее сада, вдыхая их аромат без малейшей боязни.
– С этой стороны, Беатриче, – сказал ей ученый. – Ты видишь теперь сама, насколько твой уход необходим для самого драгоценного из наших сокровищ. Я охотно заплатил бы и жизнью за то, чтобы подойти к нему, но я очень опасаюсь, что, даже приняв все потребные меры предосторожности, все-таки буду вынужден вверить заботу о нем исключительно тебе.
– С превеликим удовольствием, – отвечала девушка, обвивая руками куст, как будто желая обнять его. – Да, моя сестра, да, моя прелесть, Беатриче будет твоей верной сиделкой за одно только счастье насладиться твоим живительным ароматом…
Затем, перейдя от слов к делу, она занялась растением с крайним вниманием, а его оно, по-видимому, требовало. Джованни, наблюдавший эту сцену с вполне значительного расстояния, машинально протер себе глаза, так как не был более в состоянии определить, была ли то юная девушка, занимающаяся своим любимым цветком, или на самом деле сестра, нежно ухаживающая за своей родственницей. Но эта иллюзия длилась недолго. Окончила ли дочь Раппачини работу в саду или недреманное око ее отца приметило незнакомую фигуру в окне – неизвестно, но он взял дочь за руку и повел прочь из сада. Скоро наступила ночь, и под влиянием приятного аромата, проникающего через полуоткрытое окно в комнату, Джованни заснул, грезя цветком и молодой девушкой, чьи гибельные прелести слились под конец в одно смешанное существо – полуцветок и полуженщину.
Яркий свет радостного утра обыкновенно рассеивает те грезы, что навевает на нас воображение в течение неясных сумерек или ночной темноты, хотя бы смягчаемой бледным светом луны. Первой мыслью юноши по пробуждении было подойти к окну и бросить взор на сад, бывший местом действия его таинственных грез. Он был удивлен и даже чуть смущен, не встретив в нем ничего, кроме обычного его вида, украшенного ласковым бликом восходящего солнца, придавшего новую прелесть каждому цветку и сообщившего им всем их настоящий вид.
«Клянусь честью, – подумал Джованни про себя, – я счастлив тому, что, живя в самом центре города, могу иметь возможность любоваться в свободную минуту этой роскошной растительностью. Цветы доставят мне неоценимое преимущество – постоянно созерцать природу вблизи».
В этот день ни доктор, ни его дочь не показывались в саду, и Джованни дошел до того, что старался отдать самому себе отчет в том, что особенного заметил он в тех двух лицах, чтобы они могли так занять собой его мысли. Его испытующий взор блуждал по саду.
Днем он отправился засвидетельствовать свое почтение синьору Баццони, известному физиологу, профессору медицины Падуанского университета, снабдившему юношу своим рекомендательным письмом. Профессор пребывал в полном расцвете сил, отличался некой врожденной веселостью и шутливым характером. Он пригласил молодого человека к обеду и показал себя, вопреки всей учености, весьма приятным собеседником, непринужденно и легко ведущим разговор, особенно оживившийся после бутылки-другой тосканского вина.
Во время обеда Джованни, полагая, что двое ученых, живя в одном городе, не могли быть незнакомы, осмелился произнести имя Раппачини.
– Ему стоило бы занимать первое место между посвященными в нашу божественную науку, – отвечал скромно профессор, желая оценить по достоинству такого знаменитого ученого, как Раппачини. – Но я потерял бы доверие и дружбу вашего отца, мой дорогой синьор Джованни, если бы не посоветовал вам остерегаться его! Тем или иным способом этот человек может прибрать вашу жизнь к своим рукам. Я не спорю, что Раппачини, за исключением одного-двух человек, быть может, самый выдающийся ум во всей Италии. Но его врачебная практика однажды уже вызывала серьезные упреки…
– Что же такое ставят ему в вину? – заинтересованно спросил юноша.
– Разве же вы, мой друг Джованни, настолько страшитесь за свое здоровье, что так сильно интересуетесь нашими врачами? – спросил, улыбаясь, профессор. – Ну, хорошо… Утверждают, что Раппачини гораздо более предан науке, чем человечности, и что для него больные являются лишь интересным материалом для опытов. Он охотно пожертвовал бы всем человеческим родом, своей собственной жизнью,
всем,
что ему всего дороже на свете, для того только, чтобы прибавить хоть бы и одну песчинку к уже накопленным им зыбучим пескам знаний.
– В таком случае, – сказал Гвасконти, припомнив холодное и наблюдательное лицо Раппачини, – он должен быть ужасным человеком. Однако, по вашим словам, он из числа людей возвышенного ума. И много ли, как думаете, сыщется тут таких вот индивидуумов, способных довести любовь к знанию до таких пределов?
– Избави нас боже от них, – резко ответил профессор, – если у них нет более здравого суждения о врачебной науке, чем у Раппачини. Его лекарства состоят только из одних ядов, добываемых из возделываемых им растений. Утверждают, что ему удалось открыть целую линейку новых и весьма устрашающих притом ядов. Чего совершенно точно отрицать не выйдет, так это того, что им приносится гораздо меньше вреда, чем следовало бы ожидать от обладателя таких убийственных тайн. Время от времени он действительно совершает прямо-таки чудесные исцеления, как бы желая показать свои незаурядные способности. Но, по моему суждению, синьор Джованни, ему не следует приписывать всецело чести за все удачные случаи исцелений – произошедших, в большинстве случаев, совершенно случайно, – тогда как случаи неудачного лечения, говоря по правде, должны быть строго поставлены ему в вину.