Страница 169 из 317
– Кажется, это и впрямь плохой человек, – сказали выкормки и приняли угрожающие позы. Но один из них, самый умный, выступил вперед и высказался за то, чтобы схватить Кноббе и дать Стефании выпороть его хорошенько. Затем он предложил отослать Кноббе обратно к сверхгерманцам с тем, чтобы он сообщил им, что выкормки не желают ничего иного, кроме как спокойно оставаться на заводе Кноббе.
Это предложение всем понравилось, и с Кноббе поступили соответствующим образом. Но когда Кноббе убедился, что дело не угрожает его жизни, снова взялся за старое.
– Тупоголовое дурачье! Навозные кучи! И ты, старый мошенник Цюллингер, все вы еще поплатитесь за это! – злобно кричал он под ударами Стефании. Но питомцев смешила его злость, и Стефания продолжала наносить удары.
В это время Цюллингер посмотрел на небо и заметил, как на горизонте показалось множество аэропланов.
– Скорее! Отходите в сторону! – вдруг крикнул он. – Бросьте его, пусть удирает!
В воздухе он услышал свист, знакомый ему с юности.
Сверхгерманцы не стали дожидаться возвращения Кноббе. Когда военные сборы были закончены, они без промедления открыли огонь.
Крах! Крах!
Бомбы взрывались, оторванные конечности разлетались в стороны.
Крах!
В толпе, посреди которой стояли Кноббе и Стефания, взорвалась бомба, смертельная для многих. Умерло много выкормков, умер Кноббе. Давлением воздуха Стефанию отбросило об стену, точно перышко, и разбило ей затылок. Каким-то чудесным образом невредимым остались Гера и Цюллингер.
Цюллингер предвидел подобный обстрел и предусмотрительно велел выкопать целый ряд траншей у входа в штольню. Туда кинулись все выкормки, забрав с собой трупы товарищей, оставив одного только Кноббе. Наблюдатели с аэропланов удивились, как быстро исчезли всякие следы жизни там, на земле. Сейчас же были поданы сигналы во все расположения сверхгерманцев. Секунду спустя огромная, наполненная газом граната со звуком, похожим на хрюканье чудовищной свиньи, разрезала воздух.
Сверхгерманцы из своего богатого запаса выбрали самый ядовитый тяжелый газ, и он проникал в землю, точно какой-то адский дождь. Подобный обстрел они производили в течение пяти часов, и знатоки считали, что можно гарантировать успешные результаты. Им оставалось только подождать полдня, чтобы газ, окислившись в воздухе, стал безвреден.
Но выкормки сидели преспокойно в подземелье. По распоряжению Цюллингера все отверстия в руднике были защищены двойными дверьми. Он даже позаботился о том, чтобы в штольню имелся надлежащий приток свежего воздуха. На расстоянии примерно одного километра от рудников располагалась маленькая фабрика с двумя высокими трубами, и как раз под ней проходила штольня. Выкормки проделали ход наверх и под руководством Цюллингера так искусно установили вентиляторы, что те могли снабжать свежим воздухом прямо через фабричные трубы. Но электрические установки были разрушены выстрелами сверхгерманцев, и свет в штольне потух.
Цюллингер, как человек осторожный, распорядился притащить в подземелье запас аккумуляторов, но приходилось быть экономными. Мрак и грохот разрывающихся наверху снарядов утомляли мозг, и выкормки улеглись спать, пока их не разбудила наступившая тишина. Тут они принялись, зевая, спрашивать друг друга, что все это, собственно, означает.
Цюллингер осветил подземелье и велел выкопать могилы для Стефании и выкормков, убитых при взрыве бомб. Он изрек надгробную речь, слышную, правда, очень немногим.
– Вот и ты, Стефания, третья и самая верная из трех, лежишь глубоко в недрах земли. Теперь отпали все мелочи жизни. До сегодняшнего дня ты заботилась о состоянии пуговиц на моих рубашках. Вся твоя жизнь была полна заботами о заботах других, и ты одновременно достойна была любви и отвращения. Жизнь твоя не была такова, чтобы ты могла радоваться радостями других. Когда же, когда, спрашиваю я, настанет день, что люди будут радовать других, радуясь при этом сами? Когда же люди будут людьми? О, горе! Прощай, обманутое порождение нужды, рабыня! Лучше было бы тебе не жить вовсе. Проклятье, чума на головы сверхгерманцам!.. И вы, жертвы надежды на лучшее время, противоестественно созданные и противоестественно уничтоженные, вы, не знавшие матерей, взращенные для каторжной работы, вас одуряли, били кнутом и убили после трехдневной свободы. Вас хотели сделать рабами, но вы, вопреки всем мозолям, не опозорили себя рабством. На вас нет той вины, что проклятием ляжет на нас, стариков. К вам, предвестникам, путеводителям во мраке, к вам, умершие, я взываю… Глубоко в земле хороним мы тебя, женщина, рожденная для любви и умершая в ненависти, и вас, созданных для рабства и взращенных для ненависти. Вас, познавших радость свободы, убили с высоты ликующего майского неба. Проклятие на головы сверхгерманцев! Да здравствует освобожденный мир!
Могилы были засыпаны. Выкормки справлялись, долго ли еще придется так сидеть.
– Подождите до утра, – ответил им Цюллингер и прошел к отверстию под фабричными трубами. – Смотрите, звезды еще блестят! – И он заставил одного из выкормков подняться вверх по трубе. – Что ты там видишь?
Выкормок через рупор дымовой трубы ответил:
– Небо, усыпанное звездами, огни близко к земле и дальше, в одном месте, много огней, а совсем вдали светлый луч.
«Еще час», – подумал Цюллингер и стал отдавать распоряжения.
– Побудем кротами! Усердно ройте сто отверстий к поверхности земли – сотни дверей к свету. Когда раздастся громкий зов, выскакивайте без колебаний. Но не бегите к туче, какую увидите над копями Кноббе, и всяко избегайте дыма, ползущего по земле. Бросайтесь на сверхгерманцев, убивайте их. Они убили ваших братьев – и пришли теперь за вами!
У него не было никакой надежды на успех. Он только желал скорейшего конца.
– Что ты видишь? – снова спросил он человека на вершине трубы.
– Я вижу, как бегают по одиночке туда, где были прежде копи, существа с огромными чепцами вместо голов. На месте копей теперь только груды камней. Становится светло. Я слышу крики, стук копыт и шум колес. Теперь подошло к заводу много народа, но еще более крупные толпы удаляются, крича, в разные стороны. Все дороги забиты. Слушайте, как они воют! Они поют ужасную песнь.
Цюллингер прислушался.
– Клянусь чертом, они поют национальный гимн! Момент самый подходящий!..
И он взорвал свои ядовитые мины.