Страница 168 из 317
– Отлично, – хвалил Цюллингер, – проделайте наверх отверстия для воздуха, закройте дыры получше кустарником, поставьте такие двери, чтобы их быстро можно было запереть. Не ленитесь!
Над заводом показался аэроплан. С него на землю вдруг слетели тысячи больших черно-бело-красных листов бумаги. Выкормки любовались падающими листками, видя в них вестников мира. Они не умели читать, так что с содержимым листков их познакомила Стефания. Сверхгерманцы ставили условием выдачу Цюллингера и всех его защитников. Только в таком случае им обещали помилование, иначе грозили, что выкормки не доживут до утра следующего дня.
Появился еще аэроплан. Он покружился высоко в воздухе и затем исчез.
Выкормки решили, что над ними нагло издеваются, и стали еще усерднее рыть окопы. Стража на валу увидала вдали конницу и повозки. Сверхгерманцы надвигались со всех сторон. Медленно и нерешительно подъехал к самому валу одинокий автомобиль. На нем развевался большой белый флаг.
– Кто там? – закричала стража и вооружилась острыми камнями.
– Это я, – заблеял из автомобиля голос, – я, ваш старый друг и благодетель Кноббе!
Пораженные, выкормки на валу провели владельца заводов Кноббе к Цюллингеру.
Поездку эту Кноббе предпринял далеко не по собственному почину и не по доброй воле. Несмотря на его геройский поступок в роли тушителя народного пожара, его судили вторично. Когда сверхгерманцам стали ясны объемы и опасность восстания выкормков, они пустились в поиски виновника. Семьи убитых государственных правителей Янушалька и Краппе вспомнили старые свои подозрения, и на Кноббе посыпалась куча обвинений. Они громко кричали, что это он взбунтовал выкормков, чтобы с их помощью забрать всю власть и погубить государство. Обвинение, особенно в первой своей части, было бессмысленно, но сверхгерманцам срочно требовался козел отпущения. И даже Геценлейхтер отвернулся от Кноббе.
Так как изобличить Кноббе и довести его до признания не удавалось, а линчевать столь высокопоставленную персону не давал закон сверхгерманского общества, то было решено предоставить решение дела высшему правосудию. Постановлено было отправить Кноббе в качестве шпиона к выкормкам.
– Если вы, господин сверхгерманец Кноббе, – изрек кайзер, сам выносивший приговор в этом затруднительном процессе, – действительно заодно с этими свиньями, чему нам не хотелось бы верить, то наше великодушие предоставляет вам шанс взять там в свои руки верховное командование. Если же вы, как мы надеемся, невинны, то возвращайтесь к нам с необходимыми для дела сведениями. Мы от всего сердца желаем вам в этом благородном предприятии счастья и благословляем вас.
Сверхгерманцы были довольны решением государя. Они считали, что Кноббе хотя бы погибнет: если невиновен – питомцы его растерзают, но и поделом, если виновен – пушки и начиненные ядовитыми газами снаряды стояли наготове. Смерть бунтовщикам!
Но Кноббе пока не терял надежды. Он рассчитывал обмануть выкормков лживыми посулами и доболтаться до благополучного возвращения в стан к «своим». Все же ему стало не по себе, когда он предстал перед Цюллингером.
– Вы еще живы, господин тайный советничек? Какое счастье для вас! Я поражен!
– Что вам угодно, господин Кноббе? – спокойно спросил Цюллингер, в свою очередь изрядно удивленный.
– Я привез вам предложения сверхгерманцев.
– Вы хотите сказать, что вы всеподданнейше позволяете себе оскорблять наш слух лживыми уверениями отвратительных мучителей? Извольте повторить за мной!
Кноббе повторил его слова, но готов был при этом откусить себе язык.
– Говорите четко и раздельно, Кноббе. Чего же вы хотите?
– Сверхгерманцы извещают вас через меня…
– Прошу вас: банда пьяниц и бездельников, так называемых сверхгерманцев, имеет дерзость через мою вонючую акулью морду… и далее в том же духе. Покорнейше прошу вас не пренебрегать установленными формами вежливости.
Так «исправлял» Цюллингер речь Кноббе. Он не смог отказать себе в этом маленьком торжестве. Кноббе весь вспотел от злобы. Его сверхгерманская честь кипела от возмущения перед таким унижением. Но, в конце концов, жизнь ему была дороже гордости. Он послушно повторял все, что от него хотел Цюллингер. Суть послания Кноббе сводилась к следующему: выкормки получали разрешение на свободный выезд за границу, либо же им выделялась область в стране по их выбору, где они могли бы спокойно жить и работать. Все, что от них сейчас ждали, – чтобы они поскорее определились с конкретными требованиями.
Выкормки прислушивались к речам Кноббе с открытыми ртами. По своей простоте они принимали его выдумки за чистую монету.
– Не верьте ему, – предостерегал их Цюллингер, но они не желали слушать его советов.
– Почему нам ему не верить? Он ведь говорит все как есть!
Вдруг сквозь толпу прорвалась Стефания и, точно мамка, защищающая своих птенцов от ястреба, бросилась на пораженного Кноббе.
– Этот человек повинен в смерти моих сестричек! Ида! Фекла! Поглядите с небес, как я рву этому палачу бороду! – Она пронзительно кричала, кусалась и царапалась, и, подобно огромному пауку, болталась на роскошной бороде Кноббе. Выкормки, со свойственным им чувством справедливости, не мешали расправе Стефании. Но Кноббе был сильный мужик: он быстро оправился от испуга, крепко схватил Стефанию за костлявые руки и отвел ее от себя. Она, продолжая кричать, плюнула ему в лицо, и он швырнул ее на землю. Выкормки заворчали и помогли Стефании подняться на ноги. Но они не тронули Кноббе: им казалось недостойным делом обидеть посла.
Стефания бесновалась. Цюллингер пытался ее успокоить. Выкормки ничего не имели против повторения рукопашного боя между двумя врагами. Гера услышала скрипучий голос Стефании, поспешно подбежала и за юбку удержала старуху, готовую снова броситься на Кноббе. Гера сделала это, конечно, не из любви к Кноббе – она боялась за исход неравного боя. Указывая на Кноббе, она вторила ругательным выкрикам Стефании.
– Вот стоит черно-бело-красный урод, делавший из вас фабричный товар! Это он вас продавал, как скотину, это он одурял и стерилизовал вас! Вырвите этому коршуну когти!