Создатели монстров

Глава 7

Между тем как Кноббе сеял своим шприцем семена, из которых должна была вырасти для него должность блюстителя великого мамонодержавия, Кирилейзон добивался руки дочери Кноббе Изольды, но рука эта наставляла ему один нос за другим. Ее упорство распаляло в нем желание, и так как, несмотря на все свое искусство, он не мог очаровать Изольду, он решил спрятаться за ее благосклонную к нему маменьку.

– Я рада увидеть в вас своего зятя, – заверяла она, – но Изольда не желает! Поставьте мою дочь перед свершившимся фактом. В Рождество вы обручитесь.

– Свершившийся факт – дело хорошее, – сказал себе Кирилейзон. – Но как подловить мою зайку? – Изольда ловко захлопывала двери перед его носом, и Кирилейзон становился все пламеннее. «Если ничего не выходит с дверями, – с отчаянием думал он, – то остается еще исстари излюбленное окно». Правда, в декабре окна вряд ли оставались открытыми, но этого, собственно, и не требовалось. Нравственность сверхгерманцев была так велика, что достаточно было увидеть кого-нибудь в недвусмысленном положении под окном у девицы. Если Изольда и тогда не захочет сдаться, ее репутация в обществе будет сильно подмочена.

В сочельник Кирилейзон пригласил к вилле Кноббе нескольких старых дам в качестве свидетельниц. Сам он явился в сумерки со стремянкой и в недвусмысленных подштанниках (опасаясь холодного ветра, он надел их три пары – одну поверх другой). Прислонив лесенку к слабо освещенному окну Изольдиной спальни, он бесшумно полез по ступеням, держа в руках роскошный букет орхидей.

Старые дамы, собравшиеся вовремя, поджидали в некотором отдалении. Им удалось полюбоваться заманчивым зрелищем, увы, лишь очень короткое время, так как Кирилейзон испустил отвратительный крик и полетел с лестницы в частую буковую заросль. Он увидел через окно нечто такое, на что с удовольствием поглядел бы в другом месте, но чего ни под каким видом не желал видеть здесь.

Изумленные старушки сбежались, как куры на корм, к месту происшествия, чтобы освободить Кирилейзона из неудобного положения и получить более подробные сведения. Но ах! От падения Кирилейзон словно сошел с ума. Он дико размахивал руками и совсем позабыл все необходимые правила приличия.

– Цюллингер! Собака! Свинья! Сводник! Горе! Горе!

И Кирилейзон убежал. После него остались только лестница, букет из орхидей и цилиндр, который он счел нужным надеть. Вокруг этих реликвий стояли приглашенные в качестве свидетельниц старые дамы, почти лишенные дара речи. Наверху в комнате потушили свет, и окна были озарены мягким сиянием лунного света. Через двор в сторону мастерской Цюллингера длинными скачками, почти галопом бежал Кирилейзон. Он был уже практически у цели, как вдруг понял всю тщету своей спешки.

– Проклятие! Эта ящерица уехала! Но зато эти бабы, его двоюродные сестры, должны быть дома!

Фекла и Стефания, не предчувствуя ничего дурного, занимались украшением елочки. Вдруг явился Кирилейзон в сопровождении двух вооруженных до зубов стражников и отвел их в тюрьму. Несчастный любовник продолжал неистовствовать и забыл о беспорядке, в котором находился его наряд.

– В чем дело? Что случилось? – спросил Кноббе, шедший с празднеств у Янушалька.

Кирилейзон помог ему вылезти из кареты.

– Господин Кноббе, спасайте свою отцовскую честь! – прошептал он трагически.

– Это вы к чему клоните? – нехотя отвлекаясь от грез о будущем, уточнил Кноббе. – И как вам не холодно в этих подштанниках? Простудитесь ведь!

– Завтра я должен быть обручен с Изольдой.

– Постыдитесь, господин советник! Что вы там наглупили?

Кирилейзон, существенно смягчая факты, рассказал о своем приключении.

– Утверждаю, что Цюллингеровых слуг менее всего можно назвать целомудренными!

– Клянусь поднятием акций! – жаловался Кноббе. – Удивительное дело. Кирилейзон, обнимите меня, как полагается зятю. Мы положим конец ремеслу этого парнишки. У меня тоже есть кое-какой счетец к этому Цюллингеру. Нет, прямо-таки удивительно! Впрочем, оставьте меня, у меня дико болит голова с похмелья. Наладьте же, что нужно. Позвоните в питомники, чтобы там задержали этого мерзавца. Поставьте охрану вокруг завода… Меня от ярости сейчас удар хватит!

Через полчаса Цюллингер и Гера были привезены под стражей. Тайный советничек напрасно старался опередить Кноббе – ему хотелось доставить Геру домой и самому затем срочно продолжить поездку. Как раз в это время преследователи захватили его и вместе со служанкой отвели к Кирилейзону. Тот приказал дать пленнику двадцать пять ударов палкой, после чего собственноручно отвел его в темный чулан.

– А что делать с этой пеликаншей? – спросили стражи. Гера состроила неподражаемо глупую рожу. В сущности, не было ничего удивительного в том, что ее захватили вместе с Цюллингером. Гера находилась у него в услужении. Но что делал с ней Цюллингер ночью? Почему не выполнил он поручения? Очевидно, здесь скрывалась какая-то особенная тайна. «Нужно скорее расспросить этого преступника, чтобы у него не было времени для лжи», – подумал Кирилейзон, сильно, впрочем, уставший от всех передряг сегодняшнего вечера. Он запер также Геру и возвратился к Цюллингеру.

– Откуда вы явились? – спросил он. От полученных побоев Цюллингер находился в полубессознательном состоянии, но Кирилейзон изысканными пытками привел ученого в чувство. – Я спрашиваю, откуда вы явились и куда ехали? Откройте свою глотку!

Цюллингер сразу осознал свое плачевное положение и потому не дал себя провести.

– Всеподданнейше прошу вашу милость простить мне причиненное мною ей ночное беспокойство. Вашей милости известно: я по поручению моего высшего хозяина, заводчика сверхгерманца Кноббе, должен был предпринять деловую поездку. По привычке я захватил с собой Геру. Вспомните, ваша милость, о пятнадцатом числе мая! Я ни о чем не тревожился, но в дороге, вследствие тряски, случилось то, чего я ожидал только в феврале. Горе мне, несчастному! – И он захныкал так жалобно, что Кирилейзон сжалился бы над ним, если бы только не был сверхгерманцем.

– К чему это жалостливое блеяние! Что это вы мне заливаете!

Цюллингер прерывающимся голосом, но довольно подробно начал рассказывать, что Гера в дороге совершенно неожиданно сделалась матерью, но при этом взбесилась и частью разорвала, частью сожрала своего преждевременного, но вполне созревшего младенца, как это делают иной раз хомяки со своими детенышами.