Страница 149 из 317
– Я страшился гнева вашей милости, так как отлично сознавал свою вину. Я страшился также справедливого гнева моего светлейшего господина сверхгерманца Кноббе, так как прервал свое путешествие прежде, чем начал его. Гера разделяет со мной мою вину, о, горе! Она выбросила обоих приставленных ко мне стражей из автомобиля, убила в своем безумии шофера и, таким образом, положила конец моему дальнейшему путешествию. Успокоилась только сегодня – вот я и торопился отвезти ее обратно домой! – Ему казалось, что он отлично продумал легенду. Каков же был его ужас, когда он услышал такие слова Кирилейзона:
– Посмотрим, так ли все это было. Если ваши слова – правда, вряд ли вы очутились бы здесь. Поэтому сидите и ждите, что принесет вам рождественский дед!
На следующее утро Кирилейзон обручился с Изольдой. Он добился своей цели как раз к Рождеству. Впрочем, настроение его было не совсем праздничное. Изольда была нежна и безмятежна – приключение Кирилейзона под ее окном не ускользнуло от ее внимания. Она справедливо предполагала, что Кирилейзон увидал слишком многое, и поэтому стыдливо дала согласие.
– Теперь следует испросить божьего благословения, – благочестиво сказала госпожа Кноббе, и согласно строгому обычаю все семейство отправилось в прилегающую к заводу церковь, переполненную коленопреклоненными рабочими. Процедура заняла не слишком много времени, ибо духовник был приглашен отцом невесты к обеду. Тем не менее Изольде стало невтерпеж сидеть молча. Она подняла добродетельно опущенные до сих пор глаза, обвела ими всю церковь, и взгляд ее через красиво разукрашенное окно упал во двор. Тогда она горько заплакала, и все присутствующие в церкви, глубоко растроганные, смотрели на нее.
Во дворе по направлению к рентгеновскому кабинету двигалась небольшая процессия. Изольда увидела Цюллингера, закованного в цепи и шедшего меж двух стражей, а позади Цюллингера – своего милого батрака Гектора, которого отнимали у нее навсегда. Это было слишком ужасно, и глаза ее потускнели от слез.
В полдень началось заседание суда. Кноббе, зевая, столкнулся с Кирилейзоном у врат темницы, где содержали Геру.
– Мы изучили состояние здоровья Геры, – сказал врач. – Она и впрямь недавно родила. Может быть, этот тип и в самом деле сказал правду.
Кноббе хмыкнул. Внезапно в его мозгу возникло короткое, тусклое воспоминание о занавеске и о чьей-то голове за ней.
– Досадно! Жалко ребенка! Впрочем, мы узнаем, как было на самом деле.
– Нет! Нет! – прервал Кноббе своего зятя. – Пожалуйста, разрешите мне произвести дознание по этому поводу. В конце концов, не это важно. Цюллингер все равно не уйдет от нас. Во-первых, небрежное отношение к служебным обязанностям… нецелесообразное использование батрака… этого вполне достаточно! Кроме того, я наверняка знаю – парень в течение многих лет выпивает. В итоге: растрата, хищение государственного имущества и святотатство…
– Я давно уже удивляюсь вашей снисходительности, – упрекнул его Кирилейзон.
– Может быть! Однако до сих пор мы не могли без него обойтись. Теперь он созрел! Пожалуйста, будьте с ним ласковы во время допроса. Он не должен подозревать, что ему грозит серьезная опасность.
– Вы слишком добры, дорогой тесть. Вы балуете своих людей пряниками в то время, как уместнее было бы пользоваться кнутом.
– Пряник – это своего рода мухоловка, мой милый. Вы этого не понимаете, так как вы не делец.
Цюллингер услышал скрип ключа в замке и принял подобострастный вид. Он знал, что ему не удастся избегнуть одурения. Смертная казнь, к которой присуждали народ, не касалась его, как полукровки; от этого его защищало то обстоятельство, что сверхгерманцы прямо-таки до педантизма любили законность. Правда, он мог умереть от применявшихся при допросе пыток, но с пытками могли еще подождать. Пока что он не боялся. Он думал о своих зубах, наполненных противоядием, поэтому стойко выдержал мрачный и грозный взор Кирилейзона. Преувеличенная вежливость Кноббе казалась ему куда более злобной.
Кноббе поглаживал свой подбородок.
– Цюллингер, из благодарственной речи, которую я планировал произнести на Новый год по поводу вашей отставки, разумеется, ничего не выйдет. Клянусь миром, Богом и всеми святыми, я не знаю, как затушевать все ваши глупости.
– Паршивый, кривоносый козел! А что это вы проделали со слугой Гектором? – кричал Кирилейзон, перебивая спокойную речь тестя. Он не в силах был дольше сдерживать себя.
Цюллингер умоляюще протянул к ним руки, убеждая в своей невинности. Вероятнее всего, что тут виной колебание тока, за которое он отвечать не может. С его стороны не было никаких упущений.
– Дорогой зять, а спросите-ка Изольду, что она скажет по этому поводу, – посоветовал Кноббе, желавший остаться наедине с Цюллингером. Кирилейзон неохотно повиновался. Дабы излить свою злобу, он мимоходом дал Цюллингеру несколько пощечин.
Кноббе подождал, пока затихли шаги доктора. Потом он спросил, насторожившись:
– Цюллингер, что вы делали у блюстителя великого земледержавия?
«Все пропало», – подумал Цюллингер, но терять ему уже было нечего и он спокойно ответил:
– Не понимаю, что вы хотите сказать, ваша милость.
– Я спрашиваю, что вы делали у сверхгерманца Янушалька?
Кноббе смотрел на него неподвижным взглядом удава, и Цюллингер радовался теперь пощечинам Кирилейзона. Отпечаток их скрывал краску волнения на его лице.
– Где ребенок Геры?
«Он спрашивает, чтобы что-нибудь узнать, не зная ничего определенного», – подумал Цюллингер. Но ученый был так зол на этого сверхгерманского негодяя, что больше не был в состоянии притворяться. И он ответил с некоторым злорадством:
– Ребенок Геры там же, где и ваша милость соизволила воткнуть носителю великого мамонодержавия одуряющий шприц в седалище – он получил царские почести от высших представителей страны.
– Ага! Я это подозревал. Великолепно, удивительно! Вы ужасно ловкий старикашка, Цюллингер. Недурной выходит скандал. Великолепно, великолепно!
Веселость Кноббе удивила Цюллингера. В течение тридцати лет ученому достаточно случаев выпало, чтобы изучить характер этих сверхгерманцев. Он знал, что против врагов из-за границы или подвластных народов они, правда, держались сплоченно, точно спаянные смолой. Он знал также, что меж собой они были недоброжелательны и завистливы.