Страница 123 из 317
Конечно, Цюллингер понимал, что такой удобный случай, как коронация, подвернется еще не скоро. Он также знал, что не может вечно сидеть в своей пещере. Алкоголь у него почти уже весь вышел. Маленький бочонок денатурированного спирта, захваченный им при бегстве из заводской кухни Кноббе, стал подходить к концу, а ведь только спирт и держал дух в его исхудавшем, почти воздушном теле. И все же он не мог взять себя в руки. Темень его убежища точно омрачила его душу и уничтожила всю его решимость. Но дело было не только в этом. Настоящая причина его нерешительности лежала глубже. Странный случай с одним выкормком совсем выбил его из колеи.
Этот выкормок был кочегаром при паровой машине, установленной в копях. Исходно звали его Плутоном, но Цюллингер, обнаружив в нем после его оздоровления от одурения философские наклонности, называл его Платоном. Этот выкормок до того был убежден, что машина, чей огонь он поддерживал углем, – живая тварь, что предельно серьезно просил, чтобы Цюллингер дал ей средство против одурения, чтобы ему больше не требовалось эту штуку обслуживать. Цюллингер ответил, что это сделать нельзя, так как машина собрана из мертвого железа. Только созданные из живого вещества люди обладают даром разумного мышления. И в ответ на удивленный вопрос выкормка, человек ли он, Цюллингер рассказал о его появлении на свет и об истории всей страны. Надо было думать, что теперь Платон озлобится на сверхгерманцев и станет стремиться к борьбе с несправедливостью, но Платон спокойно заявил, что сверхгерманцы были, похоже, на самом правильном пути к решению социального вопроса. Потом в нем закипела злоба, и он стал упрекать Цюллингера.
– Зачем вывел ты нас из яиц, без твоего наглого вмешательства обреченных на вечный сон? Зачем освободил ты нас теперь от дурмана? Чтобы мы для вас таскали каштаны из огня голыми руками? Твое поведение безнравственно, и я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ты сказал, что я и мой брат были сыновьями порабощенного отца и что мы многим обязаны тебе. Конечно, несчастный человечек, обманщик – это ты наш отец! Мне кажется, что иметь родителей – большое несчастье… Ты в своей низости утверждаешь, что вы были когда-то свободны и что свободу мы потеряли только вследствие несчастных обстоятельств. Моим настоящим отцом, значит, был углекоп, работавший на сверхгерманцев, когда-то бывший свободным человеком. Ты смеешь мне это рассказывать? Вы не могли быть свободны, ибо как свободный человек может стать рабом? Неужели я должен бороться за свободу рабов? Все, что вам нужно, – это быть рабами, иначе вы не были бы ими или не жили бы больше на свете. Ты говоришь, что глупость и слабость людей больше, чем следовало бы ожидать, и что я тоже человек. Спасибо за такое удовольствие! Стыдись, Цюллингер! – Проговорив это, Платон сердито, не желая слушать дальнейших поучений, полез в огонь под паровым котлом и даже притворил за собой дверь топки.
Остальные выкормки не были столь чувствительны, как Платон. Они требовали мести. Однако, как сказано, этот случай подавляюще подействовал на решимость Цюллингера.
Но тут Стефания задумала хитрость и потихоньку переговорила с Герой. Та поступила так, как ей приказала Стефания.
– Хозяин, – закричала она при следующем посещении, – наши дела плохи! Химики знают теперь, почему выкормки становятся все бодрее. Они не дают нам больше вашего питательного экстракта. Всех нас будут одурять во второй или даже в третий раз!
Это известие положило конец его сомнениям. Цюллингер вскочил.
– Недурная новость! Гера, созови ко мне всех наших друзей. Пожалуй, Платон был прав: мне не стоило изобретать выкормков. Но раз они уже изобретены, Платон, вероятно, не возражал бы против повторного одурения, ведь это тоже в каком-то роде смерть. Но для меня выбор прост – мои создания не должны быть снова превращены в машины. А я, старая полевая мышь, не хочу полыхать, как устрица в раковине. Несчастные, жалкие химики! Нет ничего отвратительнее полукровки, сдается мне. Право, даже и сверхгерманцы… и те мне в чем-то милее!
Кое-чему Цюллингер все же научился у Платона. Он осыпал страшной бранью своих прежних товарищей по службе. Он пытался было восстановить кое-кого из них против сверхгерманцев, но все старания разбивались о добронравие этих людей, желавших слушать только мягкие речи. Теперь они раскрыли его тайну. Его толстый, лишенный волос затылок трясся от злобы.
– Вальпургиева ночь! – крикнул он своим выкормкам и рабочим.
– Что это такое? – спросили выкормки.
– Это ночь, в которую добрый дракон будет давить сверхгерманцев, как блох.
– Мы их раздавим! – ликовала в глубине пещеры Стефания. – Горе тебе, Кноббе!
План военных действий был очень прост. Конечно, сперва требовалось уведомить всех выкормков, но это было нетрудно. Ежедневно с заводов Кноббе отправлялись вглубь страны целые эшелоны выкормков. Наблюдение за ними как раз в эти дни велось довольно слабо. Само собой, очень легко было добавить в каждый из этих эшелонов парочку бунтовщиков.
– Прежде всего мы должны перерезать все провода, – повторял Цюллингер свои наставления, – потом уже все остальное, как было условлено. Затем марш на вокзалы! Все, кто носит звание выкормка, и все, кто на работе сохранил хотя бы искру мужества, должны собраться тут, на заводе Кноббе.
Стефания радовалась, как дитя:
– Вот так план, вот так план! Арнольд, ты тогда будешь государем, так ведь?
«Глупая гусыня», – подумал Цюллингер; он предчувствовал плохой конец, но скрывал свои сомнения. В пещере снова стало тихо.
Так обе стороны готовились к торжеству, и первого мая утром солнце взошло над Потсдамом. Весело сверкала новая, чрезмерно широкая, окаймленная трибунами улица, построенная для нужд торжества. Но прохладный северный ветер гнал по небесам облака, и дамы, явившиеся в белых шелковых нарядах, кутались в свои черно-бело-красные меха. Трибуны гнулись под тяжестью переполнявших их сверхгерманцев. Далеко вокруг не было видно ни одного дерева, ни одного кустика или даже травинки. Все зеленое старательно уничтожили. Этот цвет мешал бы гармонии трех национальных цветов.