Создатели монстров

– Конечно, я виновен, – признал он. – Я должен был бы лучше охранять этого негодяя Цюллингера. Да, несчастье «Благородных Пруссаков» тоже падает на мою голову. Я уверен, что Цюллингер перед казнью привил последним произведенным им выкормкам некий яд злобы и сумасшествия. Разве не видите, господа, что за всем этим скрывается ужасный план мести? Что за выгода была для меня в преступлении против моих братьев по корпорации? А эти два письма, так грозно меня обвиняющие? Кто их написал? Да, мне пришла в голову мысль, оправдывающая меня! Прикажите арестовать обеих двоюродных сестер полукровки Цюллингера, которые работают у меня посудомойками. Паутина клеветы, в коей запутана моя честь, разорвется. Но сама возможность такого ужасающего подозрения убивает меня!

Он говорил так убедительно, так умно и с таким трогательным благородством, что под конец его речи Янушальк умиленно просил у него прощения. Геценлейхтер тихо улыбался. Ему бросилось в глаза, что Кноббе отрекался от одурения Краппе куда менее основательно, чем от двух других обвинений. Но он почел за благо промолчать.

Кноббе стоял теперь перед судом почти что оправданный. Но его не могли сейчас же объявить свободным от всех обвинений. Сначала надо было выслушать свидетелей и добиться признаний от двоюродных сестер Цюллингера. Тайное судилище решило оставить Кноббе на свободе. Он получил назначение устроителя праздничного шествия, и это был удобный способ держать его на виду. Помимо того, эта должность была связана для Кноббе с большими расходами, что являлось для него своего рода наказанием за слишком большую свободу, какую он, по собственному признанию, предоставил полукровке Цюллингеру.

Между тем связались по телефону с заводом Кноббе и распорядились арестовать двоюродных сестер Цюллингера. Но оттуда пришли дурные вести: обе женщины исчезли бесследно.

– Господи боже мой! – воскликнул Кноббе в отчаянии. Геценлейхтер успокоил его и членов суда, нашедших то исчезновение весьма подозрительным.

– Они не уйдут от нас, – сказал он благодушно. – Наши сыщики нашли бы вошь, не то что двух старух. – Но он отнесся к поискам небрежно, дабы как-нибудь не навредить Кноббе – к прохвосту он относился более чем благожелательно. Само дело против него он затеял сугубо по настоянию Янушалька. Кроме того, процесс потерял свой интерес. Предстоящие коронационные торжества приводили сверхгерманцев в состояние такого волнения, что они совсем забыли про убийство «Благородных Пруссаков». Сверхгермания жила в эти деньки накануне торжества в каком-то непонятном для иностранцев состоянии очарования. Сотни поэтов корпели над новым гимном государю, за который назначено было невероятное вознаграждение. Тысячи заводов наводняли страну черно-бело-красными украшениями, хотя в них не было недостатка и раньше. Имелись целые горы государственных орлов, скипетров, корон, держав, которыми должны были украситься все здания, площади, памятники, столбы, экипажи, лошади и собаки, каждый фонарь и каждая сверхгерманская грудь. Миллионы сердец бились быстрее, старые дамы и мужчины, помнившие еще дивные времена прежней императорской власти, стояли на коленях в церквях и у домашних алтарей, прося божьего благословения. Но самые безумные оргии праздновала радость ожидания среди обычных служащих, принадлежавших к низшим слоям сверхгерманцев. Это были духовные лица, преподаватели учебных заведений, законоведы. Грудь их теснил восторг, и они не могли дождаться, когда наконец станут называться императорскими чиновниками. Крупные аграрии покинули свои обширные поместья, а заводчики – свои несгораемые кассы. Все причисляющие себя к верхним слоям населения отправились в священный город коронования, то есть в Потсдам. Охотнее всего выкрасили бы также и небо, и землю в национальные цвета – черный, белый и красный, – но с неохотой ограничились тем, что на месте торжества воздвигали сказочные подмостки высотой в триста метров, увенчанные грандиозным немецким орлом с золочеными крыльями шириной в пятьдесят метров. Это сооружение было не чем иным, как эпической сетью газовых труб, и в день торжества из орла должны были вылетать и подниматься вверх черно-бело-красные воздушные шары.

Глава 12

Но где же прятался в это время Цюллингер – это порождение дьявола? И где укрылась его двоюродная сестра – бывшая ханжа, ныне ставшая валькирией?

Покинутая штольня в угольных копях Кноббе стала для них безопасным убежищем.

Цюллингер все еще был в женской одежде, но поверх юбок он носил рабочий халат, чей грязный вид приводил в ужас Стефанию. Старик-ученый грустно сидел на окаменевшем пне в самом отдаленном и темном углу пещеры. Все его время протекало в думах о прошлом и будущем. В темные ночи к нему приходила Гера и другие выкормки, бывшие в состоянии мыслить и хоть как-то говорить. Являлись также иные рабочие из народа – их хоть и с трудом, но все же удалось завербовать для общего дела. Это были ветераны прошлых гражданских войн. Мозоли на их руках, оставшиеся от ружейных прикладов, и старые шрамы на телах все еще зудели. Цюллингер раздувал в этих горячих головах потухшее пламя, и все они теперь торопили его с решительными действиями, почитая своим вождем и отцом.

– Необходимо что-то предпринять! – говорили они. – Наши братья ропщут под гнетом рабства. Мы не вправе их дольше сдерживать!

– Ах, у нас слишком мало оружия и людей, – с грустью говорил Цюллингер.

Гера выступила вперед:

– Нас уже тридцать тысяч. У нас крепкие кулаки, мы выносливы и смелы!

– Этого мало. Вас всех перебьют!

Но выкормки не имели ни малейшего понятия о смерти.

Цюллингер оставался подавленным и погруженным в себя.

– Вспомни о твоих бедных двоюродных сестрах, о наших несчастных Иде и Фекле, – уговаривала его Стефания, ныне казавшаяся решительнее его. «Господи, боже мой, это меня мало волнует», – думал он про себя.

– Подумай о нас, – кричали выкормки и немногочисленные рабочие из народа.

– Вы слишком молоды либо слишком стары. Мы не справимся. Мы не подготовлены.