Страница 124 из 317
Несмотря на огромное скопление людей, царила почтительная, благоговейная тишина. Сверхгерманцы умели вести себя с достоинством! Но все сидевшие на трибунах: мужчины во фраках с орденами в петличках и на груди, дамы в шуршащих шелковых платьях и даже хорошенькие девочки и маленькие мальчики, одетые в детские костюмчики, скроенные на манер генеральских мундиров, – были недовольны, что не могли принять участия в шествии (вообще, по факту этого самого участия установились неприязненные отношения между многими, несмотря на то, что право участия решалось лотереей).
С севера ветер донес смутный шум – там был отправной пункт шествия. В конце триумфальная улица расширялась, и там, прямо под возвышением в триста метров высотой, украшенным фигурой орла, сидели на золоченых стульях три блюстителя государства: в середине – блюститель великого богодержавия, а слева и справа от него – сверхгерманцы Янушальк и Краппе. Безнадежно бессмысленный взгляд Краппе был уже не в состоянии воспринять весь этот блеск, все это черно-бело-красное великолепие. Краппе напоминал теперь собой лягушку, но восседал он все же в прежней позе, полной достоинства.
Вдруг загремели тысячи труб, первый шар поднялся из орла к небу, и сверхгерманцы все как один обнажили головы. Торжественное шествие проходило мимо трибун. Впереди шествовал
Он
– Избранник, которого просветитель неверных избрал как самого глупого из потомков Вильгельма Лемана. Он стоял во весь рост на великолепной колеснице, влачимой дюжиной жеребцов. Среди зубцов гигантской короны, возвышающейся над колесницей, он казался крысой в мышеловке. Вокруг него толпились, исполненные скромности и в то же время достоинства, высшие духовные лица страны, сзади следовали гурьбой придворные сановники. В их экипажи было запряжено по шесть лошадей: две вороных, две белых и две рыжих. Потом следовали оркестры, почетный конвой, делегаты от государственных учреждений, от сословия крупных помещиков, от заводчиков, от чиновников и от студентов.
Вот, тяжело ступая, промаршировали три сотни самых здоровых выкормков. Первая сотня несла золотые кресты, вторая – мешки с золотыми монетами, третья – корзины, полные золотых картофелин. Эти три сотни воплощали собою блеск всех трех блюстителей государства. Далее за ними, радуя взор, проходили группы, символически изображающие гордость королевства: Карл Великий, Людовик Благочестивый, Барбаросса с огромной рыжей бородой… все великие личности в истории воскресли к этому торжеству.
Потом следовали опять экипажи, верховые и оркестры. В самом конце ехал Кноббе – далеко не в праздничном настроении. Его возмущало, что он оказался в хвосте, но как организатору шествия ему не оставалось ничего другого.
Он мог бы утешиться тем, что торжественное шествие следовало в большом порядке и производило внушительное впечатление. Оно растянулось во всю длину триумфальной улицы, и всё, конечно, не могло вместиться на коронационной площади. Вследствие этого экипаж Кноббе остановился на полпути между трибунами, и Кноббе не мог видеть самой коронации. Он не увидел, как юный кандидат на престол сошел с коронационной колесницы и опустился на колени на бархатную подушку перед Геценлейхтером. Кноббе не слышал великолепной речи блюстителя великого богодержавия и довольствовался лишь взрывами ликования, доносившимися к нему от трибун.
– Теперь Янушальк сдает власть блюстителя великого земледержавия. Вот поднимают кресло Краппе. Краппе не может говорить – Геценлейхтер говорит за него.
«А мне даже увидеть ничего не удалось!» – проклинал свою судьбу Кноббе. Его мечта стать блюстителем мамонодержавия развеялась теперь как дым.
И вдруг сама земля будто содрогнулась. До сих пор с трудом сдерживаемый восторг разразился в приветствиях государю – троекратное «ура» новому кайзеру. Волны воплей относило к самой Юнгферзее – Геценлейхтер возложил на Него, на Избранного, мантию из шкурок горностая и украсил его, дегенерата, голову императорской короной.
Наступила тишина. Казалось, за этой паузой скрывается что-то безумно значимое. Сильнее затрепетали бесчисленные флаги на высоких мачтах.
«Ну, теперь начинайте ваше обезьянье представление», – злобно подумал Кноббе.
Подобострастный шепот пронесся по толпе, точно ветер по осиновому лесу. Огромная светящаяся корона зажглась над высоким сооружением на площади.
– Государь! Он будет говорить тройную речь!
В то же мгновение новый монарх стал виден и злобствующему Кноббе. Площадка с кафедрой, где стоял государь, при помощи механизмов вознеслась в воздух на добрых два десятка метров. Этот величественный постамент под нежные звуки молитвы с царственной медленностью двинулся над трибунами, и весь сверхгерманский народ увидел Владыку во всем его величии. Лицо кайзера было бледно, как снег, что объяснялось не одной лишь важностью момента, но и круговым движением кафедры, причиняющим ему дурноту вроде той, что бывает при морской болезни.
Музыка враз умолкла, и на мгновение над местом торжества воцарилось молчание, достойное отдельной отметки в истории. Затем тишину прорезал скрипучий голос. Это свое веское слово молвил государь. И он выразил все, что его волновало в этот момент, в одной фразе:
– Вашу жизнь я сделаю прекрасной.
Потом он развернул лист бумаги, чтобы прочесть то, что написал ему Геценлейхтер. Но не успел этого сделать.
Где-то на краю площади что-то заколыхалось. Послышался злобный недоверчивый ропот, крики возмущения посыпались с трибун.
Кноббе тщетно вытягивал шею, силясь разобрать, в чем там дело. Вдруг позади себя он услышал отчаянный крик. Велокурьер дико мчался по опустевшей триумфальной улице. Кноббе узнал одного из своих слуг.
– Карл? – вопросительно взревел Кноббе.
– Выкормки! Они овладели заводами! Цюллингер…
– Глупости! Это невозможно! – закричал Кноббе и приказал слуге молчать, но колени его дрожали.
Впереди на праздничной площади распространилось такое же тревожащее известие. Сверхгерманцы, не ожидавшие ничего серьезнее незначительной местечковой вспышки, не очень-то беспокоились. Отдавались приказы, и то один, то другой покидал площадь или трибуну, а потом все снова начало стихать. Геценлейхтер старался успокоить всех.
Тут произошло нечто неописуемое.