Страница 115 из 317
Фекла и Стефания были уже наготове – в конце концов они сообразили, что предстояло в этот день их двоюродному брату вместо почетной отставки. С горькими слезами унесли они бесчувственного Цюллингера. Фекла искала себе духовной поддержки:
– Так угодно было Богу. Ах, наш добрый бедный Арнольд! Стефания, мы должны теперь усердно молиться, чтобы он не умер.
Но горе ожесточило Стефанию.
– Так угодно было этому черту, сверхгерманцу Кноббе. А против сверхгерманцев Бог ничего не может поделать, – бранилась она вполголоса, к ужасу Феклы.
– Не богохульствуй! Господь накажет тебя!
– Меня накажет Кноббе. Бог пляшет под его дудку!
Фекла принялась громко выкрикивать славословия, чтобы заглушить речи Стефании.
Цюллингера опустили на кровать. Несмотря на малый вес худого тела, слабосильным старым девам было тяжело возиться с ним. Ко всем прочим несчастьям, исчезла еще и Гера. Позаботившийся обо всем Кноббе распорядился привести ее в свои угольные копи.
Цюллингер едва заметно дышал, и пульс его иногда останавливался. Доза яда, которая была в его теле, могла бы свалить даже слона.
– Он умирает! – вдруг воскликнула Фекла при наводящем ужас вздохе Цюллингера.
– Ах, лучше бы ему умереть. Где же теперь его душа, когда он так одурен? – плакала Стефания, стараясь влить ему в рот чай. И они принялись горячо спорить, засыпает ли душа при одурении или покидает-таки тело.
– Тише, – таинственно шепнула Фекла, – душа одуренных витает возле тела, она нас слышит. Арнольд, ты невинен, правда? Это только испытание! Бог милосерден!
– Бога нет. Есть только дьявол и черт-сверхгерманец Кноббе – пророк его, – злобно заявила Стефания. С кровати послышалось сопение, прозвучавшее подтверждением. Фекла вся затряслась от ужаса.
– Ты сама черт! Я донесу на тебя!
В комнате было почти совсем темно. Узкий белый луч уличного фонаря падал прямо на искаженное лицо Цюллинтера. Он отвратительно ворочал остекленевшими, почти уже выскочившими из орбит глазами и раскрыл рот, похожий на грязную яму.
– М-м-м…
– Слушай! – воскликнула Фекла, и Стефания напрягла слух.
– М-м-м…
Цюллингер выплюнул обломки искусственных зубов, блестевших в мертвенном свете, точно жемчужины.
– М-м… месть!
Это было последнее слово, которое пронеслось в мозгу Цюллингера перед одурением. Теперь оно грозно прозвучало его лексическим первенцем.
– Вот, слушай. Душа еще сидит в нем, и она во гневе! – воскликнула Стефания.
Фекла перекрестилась. Она не могла вынести этого полного угрозы изречения своего двоюродного брата. Не было сомнения, что душа его попала в когти владыки ада.
– Ой! – Фекла жалко застонала. Она чувствовала себя все слабее и слабее, и Стефания увидела, как она покачнулась на стуле.
– Что с тобой, Фекла?
– Я умираю, – едва слышно шепнула она и взаправду упала замертво.
Со Стефанией сделался обморок от раскаяния и горя.
И Цюллингер, лежавший опять неподвижно, стал теперь самым живым из трех.
Время шло своим чередом, наступила глубокая ночь, на улице шел снег. Гера тихо отворила дверь и, повернув выключатель, осветила комнату.
– Черт возьми! Вот так хорошенькая картина! – пробормотала она.
Она посадила обеих бездыханных сестер на диван и принялась за ученого.
Цюллингер проглотил осторожно влитое Герой из бутылки ему в рот противоядие. Его глаза постепенно стали оживать. Перед его мысленным взором начала мелькать какая-то черная полоса, похожая на змею. Потом она стала кроваво-красной и, наконец, золотой. Гера вычистила из его рта указательным пальцем последние осколки зубов. При этом она залезла слишком далеко в горло, и лицо ученого исказилось гримасой тошноты. В ушах зашумело, и он захныкал.
– Он в стадии грудного ребенка, – определила Гера, которая знала все эти явления по бесчисленным опытам, произведенным над ней. Она подняла его голову выше, сильными движениями стала растирать ему затылок, и в ее умелых руках он скоро пришел в себя.
– Что это было?
Гера дала ему нужные объяснения.
– Ах да, верно, я вспоминаю! Но что случилось с Феклой и Стефанией?
– Фекла вся одеревенела, точно доска, и холодна, как камень. Но Стефания еще теплая, – отчиталась Гера.
Цюллингер, слабый и с тяжелой головой, переполз с кровати к дивану.
– Эта еще немножко барахтается, а вот та уже умерла. Бедолага! Еще одной меньше! Сначала были три, но осталась всего одна. Гера, я очень обязан своим двоюродным сестрам: благодаря им я сделал свои ценнейшие изобретения. Чтобы избавиться от их заботливости, я уходил в свой рабочий кабинет. Чтобы забыть их болтовню, я забивал голову знаниями. Я ведь полукровка – радость, какую дает работа сама по себе, мне незнакома… Но погоди-ка, родимая, мне пришла хорошая мысль.
Стефания слышала его голос, как во сне.
– Арнольд?
– Проснись, Стефания!
Тут она очнулась и обняла двоюродного брата, обливая его обильными слезами. Тот был очень тронут, и Гере пришлось утирать ему глаза. Потом они совещались втроем, и Цюллингер изложил пришедшую ему в голову хорошую мысль.
– Месть! – воскликнул он еще раз, и Стефания ему вторила: «Месть, месть!»
– Есть у тебя мужество, Стефания?
– В достатке, – ответила она. Горечь последних дней превратила ее в валькирию.
– Так слушайте: серьезное дело требует необычного в иных обстоятельствах поступка. Глубоко печальный конец Феклы должен прийти нам на помощь. Я превращусь в Феклу. У меня есть некоторый опыт в ношении женского платья. Феклу похороним как Арнольда Цюллингера. Ты, Стефания, объявишь завтра о моей смерти – это никого не удивит. Теперь ложись в постель, а я с помощью Геры займусь переодеванием.
Стефания заплакала, но согласилась и ушла. Цюллингер занялся переменой своего внешнего вида и затем предстал перед Герой как жрец богини мести.
– Гера, тебе я скажу то, чего еще не должна знать Стефания. Выкормки очнутся от одурения, как очнулся я, только медленнее. К тому времени настанет весна, и я надеюсь, что это будет невеселая пора для Кноббе, скверная пора для всех сверхгерманцев. Гера, ты моя надежда! Ты живешь среди выкормков, ты плоть от их плоти. Оберегай их, когда они будут приходить в сознание, чтобы они не выдали себя преждевременно. Ты моя правая рука. Ты будешь светить рядом со мной, как луна, и будущие поколения единогласно будут воздавать тебе хвалу.