Страница 114 из 317
Уйма сверхгерманских сановников шастала по рабочим помещениям и увеличивала беспорядок постоянными требованиями особого почтения. Один только ученый оставался спокойным и рассудительным. Ему даже удалось уберечь от участи быть подвергнутым действиям лучей с полсотни особенно великолепных выкормков и поставить им штемпеля как успешно одуренным.
В три часа Кноббе попросил судей собраться. Его зять Кирилейзон был свидетелем.
– Речь идет о полукровке Цюллингере, моем помощнике, – так начал свое обвинение Кноббе. – За ним имеется ряд заслуг, и я дал ему слишком много воли. Само собой, он сразу стал страдать манией величия. Кроме того, свинья пьянствует и в пьяном виде рассказывает такие страшные разбойничьи истории, что волосы встают дыбом. Тот еще нахал…
Кирилейзон подтвердил всю эту речь клятвой, и судьи приговорили Цюллингера за такую печальную испорченность к одурению, к лишению прав, дарованных полукровкам, и отбыванию принудительных работ по третьему разряду.
– Мне его очень жаль, – сказал Кноббе с притворной грустью, – ему предстояла честь одурить перед взорами наших гостей десятитысячного выкормка.
– Но он еще может это сделать. А потом он должен одурить себя самого, как десять тысяч первого, – вынес изворотливое решение суд.
Кноббе взглянул на часы.
– Уже пора, господа! Надеюсь, что вам самим тоже будет забавно посмотреть на это зрелище! Прошу вас в эту дверь…
На замысловато сооруженных подмостках была прикована дюжина выкормков в ожидании одурения. Тут же в креслах восседали приглашенные сановники. Это были, за немногими исключениями, те самые господа, что сидели восемь дней назад за треугольным столом Янушалька. Блюститель великого мамонодержавия сверхгерманец Краппе прислал извинение: его удерживала дома мучительная и упорная головная боль.
Близ каждого из прикованных выкормков стоял химик в ослепительно-белом рабочем халате. Возле последнего, с ног до головы позолоченного выкормка, над чьей головой сияла цифра 10 000, поставили Цюллингера. На шее Цюллингера красовался довольно жалкий лавровый венок, а на ногах были тяжелые кандалы. Так одновременно его чествовали и выставляли на посрамление. Слуга подал ему на серебряной подставке пять шприцов.
Сначала выступил с речью Кноббе.
– Девять тысяч семьсот этих существ, – начал он с неподражаемым жестом в сторону подмостков, – девять тысяч семьсот этих выкормков работают на наших заводах. Двести восемьдесят восемь стали сегодня утром работоспособными, а к этим двенадцати будет сейчас в последний раз приложена наша рука. Как я вижу, господа, вы вполне понимаете значение этой минуты. Десять тысяч атлетов, всегда охотно работающих. В следующем году у нас будут их сотни тысяч. Таким образом, мы уверенно побиваем всякую иностранную конкуренцию. Мы можем смеяться над нашими ленивыми соседями-позерами. Более того, духовным оком я провижу уже великий день, когда мы наконец подчиним себе эти народы. Да, добродетель сверхгерманцев должна оздоровить весь мир. Вам всем понятно не только разрешенное, но даже обязательно введенное в употребление иностранное слово
«реванш»
!
Тут поднялся шум одобрения, и, потеряв нить речи, Кноббе провозгласил троекратное «ура». При третьем возгласе химики подняли шприцы и один за другим воткнули их в затылки жертв. Оставался только Цюллингер со своим выкормком. Ученый колебался всего миг. Кругом все стихло, слышались лишь слабые стоны одуренных. Кноббе настаивал:
– Что же, господин старший заведующий одурением, вспрыскивайте же, наконец!
И Цюллингер на этот раз с ловкостью выполнил возложенную на него задачу.
Тут поднялся председатель левого суда и огласил приговор.
– Кноббе – внимательный хозяин! Всегда заботится о развлечении для своих гостей, – говорили между собой приглашенные сановники.
– Имеете вы еще что-нибудь заявить? – спросил судья у приговоренного.
Право последнего слова давалось всем полукровкам. Это была только формальность, ничего не менявшая в приговоре. Несмотря на это, Кноббе беспокойно заерзал на стуле. И когда Цюллингер всего лишь попросил милосердия для своих двоюродных сестер, Кноббе облегченно погладил бороду.
– Хорошо, женщины останутся здесь и будут сделаны посудомойками. Еще что-то? – деловито спросил судья. – Ну, тогда, пожалуйста, воспользуйтесь вашим шприцом.
Цюллингер еще раз обернулся к умолкнувшему собранию. Он увидел Янушалька, сидевшего близ него на почетном месте, и Кнобее, нетерпеливо ожидавшего исполнения приговора. Он также увидел, что Краппе отсутствовал. Лицо Цюллингера позеленело от ненависти, а глаза засверкали злобой.
– Янушальк, у вас от меня ребенок! Кноббе, расскажите господам, где застрял Краппе! Поздравляю вас с постом блюстителя! – С такими вот неучтивыми словами воткнул себе Цюллингер шприц в затылок, одновременно раскрошив свои искусственные зубы. В один судорожный глоток всосав противоядие, он с пронзительным криком упал на пол.
– Что он сказал? – в злобе зарычал Янушальк.
– Этакий сумасшедший! Этакая обезьяна!
Поднялся шум, некоторые повскакали со своих мест.
– Вот вы и сами увидели теперь его безумие и бесстыдство! – крикнул Кноббе, все же слегка побледнев. Да и Янушальк был заметно взволнован. Он тут же вспомнил странную, весьма плебейскую внешность своего сына.
Судья кивнул ближайшему химику, который должен был стать почетным преемником Цюллингера, и тот принялся за впрыскивание дальнейшей дозы какодилата. Жутко было видеть судороги, проходившие по телу Цюллингера, но для крепких нервов сверхгерманцев это было приятным зрелищем, и они даже позабыли про дурное впечатление, вызванное последними словами ученого. Ожидание праздничного пира приводило их в приподнятое настроение. Они встали, оживленно беседуя, и щупали мускулистых, находящихся теперь в бесчувственном состоянии выкормков, которых снимали и уносили с подмостков.
– Уберите и этот навоз, – крикнул Кноббе работнику и толкнул ногой неподвижного, точно полено, Цюллингера. Работник живо подхватил его, выволок во двор и швырнул в мусорную яму. Таков был позорный обычай после одурения полукровок, но близкие люди все еще имели право позаботиться о наказанных после исполнения приговора.
Глава 8