Страница 113 из 317
– Вам известно, что ваша дочь, эта грязная развратница, развлекалась самым скотским образом с одним из выкормков? Вам известно, что я застал вашу милость, когда вы делали одуряющую прививку носителю великого мамонодержавия? Вам известно, что я подменой ребенка поставил в смешное положение Янушалька, и с ним – всю сверхгерманскую мразь… И после всего вышеизложенного вы тут стоите и скалите зубы?
Кноббе успокоительно похлопал Цюллингера по плечу.
– А почему бы и нет? Подмена ребенка меня смешит. Пусть наслаждается эта обезьяна Янушальк. А все то, что вы мне сообщили с такой страстью, оставим лучше погребенным. Цюллингер, ну не скрипите вы так зубами! Вы разволновались, и я уж вижу, что ради вашего здоровья мне придется вас тут подержать. Я дам распоряжение двум испытанным на службе государства агентам, чтобы вы не утомляли свой драгоценный голос – скоро к вам явятся на обучение новые химики. Ничего плохого вас пока не ждет. Вы мне еще нужны!
С этими словами Кноббе покинул тюрьму, глубоко погруженный в свои мысли. А вот Цюллингер, так же глубоко погруженный в себя, остался в одиночестве.
«Это может бедняге Янушальку стоить его положения. Надо только направить всю эту историю в правильное русло. В самом деле, зачем блюститель великого земледержавия вообще нужен? Достаточно и двух блюстителей. Только бы мне чувствовать твердую почву под ногами!» – так думал Кноббе. А Цюллингер спрашивал себя, не наделал ли он глупостей своей руганью. Но удовольствие почувствовать себя хоть раз в жизни человеком оказалось сильнее всех других соображений. «Пустяки! – говорил он себе. – Крикуна всегда считают безопасным человеком. Но подождите, подождите только, собачье племя! Подавитесь вы, акулы, маленьким Цюллингером».
Прошло немного времени, и к нему явилось двое господ, одетых как джентльмены и обращавшихся с Цюллингером с утонченной вежливостью. Это были сыщики.
– Вы свободны, господин тайный советничек! – сказал один из них нежно.
– Арнольд! Арнольд! – Двоюродные сестры Фекла и Стефания были одновременно выпущены на свободу и порывисто бросились навстречу брату. – Арнольд, что же все это значит? Какой ты, однако, грязный! Скажи, теперь опять все будет хорошо? Ах, если бы Иде пришлось пережить все это! Она умерла бы со страху! – Так они и журчали, как ручейки… – А, вот и Гера. Арнольд, не знаешь ли ты, куда девалось мое серое рабочее платье? – Они суетились и приседали, смеялись и плакали, стряхивали пыль с его одежды и рассказывали про чудные черно-красно-белые пряники, полученные от щедрот Кноббе.
Цюллингер закончил обучение наскоро приглашенных химиков. Он посвятил их в последние тонкости одурения.
– Теперь вам все это понятно, – сказал он под конец трехдневных занятий, – но я должен вас еще познакомить с очень важным питательным составом. Вот тут стоят бутылки, тут записаны мои наставления. Начинайте спустя две недели после одурения с одной столовой ложки и особо не удивляйтесь, если заметите сначала какие-нибудь странности. Держитесь строгого предписания, берегитесь новшеств и никогда не забывайте об участи моего коллеги Доттервейха! Она, наверное, завтра постигнет и меня. – Ученый не скупился на советы и поучения, и химики не могли не заметить, что он уже простился с жизнью.
Потом Цюллингер отправился все еще в сопровождении обоих сыщиков к себе домой. Он с удовольствием посвятил бы в кое-какие дела своих двоюродных сестер и служанку Геру, но сыщики следили за каждым его словом. «Не может быть, чтобы я не сумел обойти этих почтенных господ», – соображал он. Оставалась еще ночь под Новый год. В этот вечер сыщики скучали и с удовольствием бы напились.
– Мы свяжем старику ноги и побалуемся пуншиком, – сказал один.
– Прекрасная мысль, но кто принесет нам пунш?
– Одна из старух.
– Я не доверяю обеим ведьмам.
– Может быть, нам услужит выкормок Цюллингера – его тупоумная служанка.
Они позвонили в колокольчик. В дверях показалось испуганное лицо Феклы.
– Пусть придет большая женщина-выкормок!
– Цюллингер, понимает эта хорошенькая барышня по-немецки?
– Знает она дорогу на кухню Кноббе?
– К вашим услугам! – прокряхтел Цюллингер, которого в это время крепко связали.
Пришла Гера и принесла несколько бутылок из кухни Кноббе. Лицо у нее было самое глупое, но исподтишка она следила за своим господином, с которым так грубо обращались. Сыщики, считавшие ее совершенно безопасной, позволяли себе с ней непристойные шутки. Гера отвечала глупым смехом, издавала звуки, похожие на блеяние овцы, и, наконец, прянула к Цюллингеру, точно ища у него защиты.
– Куда ты! – зарычали на нее сыщики. Но и этого мгновения было достаточно, чтобы Цюллингер и Гера могли сговориться. Она покорно вернулась к столу и с невинным видом подсела к сыщикам.
– Слушай, ты! Не кривляйся!
– Жирный кусочек!..
Вдруг Гера с отвратительным смешком идиотки так сжала в своих могучих объятиях обоих сыщиков, что они чуть не испустили дух. Лица у обоих посинели, и тела беспомощно затрепыхались, точно огромные полые чучела на ветру.
– Хватит! Не задави их до смерти, – шепнул Цюллингер. – Слушай хорошенько: завтра меня будут одурять. Дави молодцов, они в обмороке? У меня есть с собой средство против одурения. Ты знаешь, где находятся бутылки в случае, если моего запаса не хватит. Сделай вид, будто ты дура набитая! Моим двоюродным сестрам ничего не говори, но старайся все время оставаться около меня. Вот и все, теперь отпусти их.
Гера раскрыла объятия, и сыщики скоро пришли в себя.
– Что это было? Вон отсюда, падаль. Это животное опасно!
Они выпроводили Геру, все еще не в силах отдышаться, заперли дверь покрепче, связали Цюллингера и перепились вдрызг.
В день Нового года в питомниках Кноббе царило большое волнение. На четыре часа пополудни было назначено одурение десятитысячного по счету выкормка, но до тех пор, чтобы пополнить это число, надо было приготовить еще несколько сот питомцев. На лбах химиков выступал пот не только от усиленной работы, но также и от страха.
Явился так называемый малый левый суд, выносивший скорый приговор виновным в чем-либо полукровкам. Это не сулило ничего хорошего. Цюллингер успокаивал:
– Не бойтесь, господа коллеги, это касается одного только меня.
Но никто не знал наверняка, ограничится ли дело одним Цюллингером.