Страница 112 из 317
– Посмотрим, так ли все это было. Если ваши слова – правда, вряд ли вы очутились бы здесь. Поэтому сидите и ждите, что принесет вам рождественский дед!
На следующее утро Кирилейзон обручился с Изольдой. Он добился своей цели как раз к Рождеству. Впрочем, настроение его было не совсем праздничное. Изольда была нежна и безмятежна – приключение Кирилейзона под ее окном не ускользнуло от ее внимания. Она справедливо предполагала, что Кирилейзон увидал слишком многое, и поэтому стыдливо дала согласие.
– Теперь следует испросить божьего благословения, – благочестиво сказала госпожа Кноббе, и согласно строгому обычаю все семейство отправилось в прилегающую к заводу церковь, переполненную коленопреклоненными рабочими. Процедура заняла не слишком много времени, ибо духовник был приглашен отцом невесты к обеду. Тем не менее Изольде стало невтерпеж сидеть молча. Она подняла добродетельно опущенные до сих пор глаза, обвела ими всю церковь, и взгляд ее через красиво разукрашенное окно упал во двор. Тогда она горько заплакала, и все присутствующие в церкви, глубоко растроганные, смотрели на нее.
Во дворе по направлению к рентгеновскому кабинету двигалась небольшая процессия. Изольда увидела Цюллингера, закованного в цепи и шедшего меж двух стражей, а позади Цюллингера – своего милого батрака Гектора, которого отнимали у нее навсегда. Это было слишком ужасно, и глаза ее потускнели от слез.
В полдень началось заседание суда. Кноббе, зевая, столкнулся с Кирилейзоном у врат темницы, где содержали Геру.
– Мы изучили состояние здоровья Геры, – сказал врач. – Она и впрямь недавно родила. Может быть, этот тип и в самом деле сказал правду.
Кноббе хмыкнул. Внезапно в его мозгу возникло короткое, тусклое воспоминание о занавеске и о чьей-то голове за ней.
– Досадно! Жалко ребенка! Впрочем, мы узнаем, как было на самом деле.
– Нет! Нет! – прервал Кноббе своего зятя. – Пожалуйста, разрешите мне произвести дознание по этому поводу. В конце концов, не это важно. Цюллингер все равно не уйдет от нас. Во-первых, небрежное отношение к служебным обязанностям… нецелесообразное использование батрака… этого вполне достаточно! Кроме того, я наверняка знаю – парень в течение многих лет выпивает. В итоге: растрата, хищение государственного имущества и святотатство…
– Я давно уже удивляюсь вашей снисходительности, – упрекнул его Кирилейзон.
– Может быть! Однако до сих пор мы не могли без него обойтись. Теперь он созрел! Пожалуйста, будьте с ним ласковы во время допроса. Он не должен подозревать, что ему грозит серьезная опасность.
– Вы слишком добры, дорогой тесть. Вы балуете своих людей пряниками в то время, как уместнее было бы пользоваться кнутом.
– Пряник – это своего рода мухоловка, мой милый. Вы этого не понимаете, так как вы не делец.
Цюллингер услышал скрип ключа в замке и принял подобострастный вид. Он знал, что ему не удастся избегнуть одурения. Смертная казнь, к которой присуждали народ, не касалась его, как полукровки; от этого его защищало то обстоятельство, что сверхгерманцы прямо-таки до педантизма любили законность. Правда, он мог умереть от применявшихся при допросе пыток, но с пытками могли еще подождать. Пока что он не боялся. Он думал о своих зубах, наполненных противоядием, поэтому стойко выдержал мрачный и грозный взор Кирилейзона. Преувеличенная вежливость Кноббе казалась ему куда более злобной.
Кноббе поглаживал свой подбородок.
– Цюллингер, из благодарственной речи, которую я планировал произнести на Новый год по поводу вашей отставки, разумеется, ничего не выйдет. Клянусь миром, Богом и всеми святыми, я не знаю, как затушевать все ваши глупости.
– Паршивый, кривоносый козел! А что это вы проделали со слугой Гектором? – кричал Кирилейзон, перебивая спокойную речь тестя. Он не в силах был дольше сдерживать себя.
Цюллингер умоляюще протянул к ним руки, убеждая в своей невинности. Вероятнее всего, что тут виной колебание тока, за которое он отвечать не может. С его стороны не было никаких упущений.
– Дорогой зять, а спросите-ка Изольду, что она скажет по этому поводу, – посоветовал Кноббе, желавший остаться наедине с Цюллингером. Кирилейзон неохотно повиновался. Дабы излить свою злобу, он мимоходом дал Цюллингеру несколько пощечин.
Кноббе подождал, пока затихли шаги доктора. Потом он спросил, насторожившись:
– Цюллингер, что вы делали у блюстителя великого земледержавия?
«Все пропало», – подумал Цюллингер, но терять ему уже было нечего и он спокойно ответил:
– Не понимаю, что вы хотите сказать, ваша милость.
– Я спрашиваю, что вы делали у сверхгерманца Янушалька?
Кноббе смотрел на него неподвижным взглядом удава, и Цюллингер радовался теперь пощечинам Кирилейзона. Отпечаток их скрывал краску волнения на его лице.
– Где ребенок Геры?
«Он спрашивает, чтобы что-нибудь узнать, не зная ничего определенного», – подумал Цюллингер. Но ученый был так зол на этого сверхгерманского негодяя, что больше не был в состоянии притворяться. И он ответил с некоторым злорадством:
– Ребенок Геры там же, где и ваша милость соизволила воткнуть носителю великого мамонодержавия одуряющий шприц в седалище – он получил царские почести от высших представителей страны.
– Ага! Я это подозревал. Великолепно, удивительно! Вы ужасно ловкий старикашка, Цюллингер. Недурной выходит скандал. Великолепно, великолепно!
Веселость Кноббе удивила Цюллингера. В течение тридцати лет ученому достаточно случаев выпало, чтобы изучить характер этих сверхгерманцев. Он знал, что против врагов из-за границы или подвластных народов они, правда, держались сплоченно, точно спаянные смолой. Он знал также, что меж собой они были недоброжелательны и завистливы.
Благодушное настроение заводчика наконец вывело Цюллингера из себя и, прожив целую человеческую жизнь в собачьей подчиненности, он вдруг впал в ярость. Теперь он доставил себе удовольствие излить эту ярость на собеседника, так тонко отравляющего его кровь своими любезностями.
– Благородный палач! Самое грязное из божьих творений, бессовестное животное!
– Ну-ну, пожалуйста, продолжайте, – сказал Кноббе благодушно.