Другой Путь

В общем, прошло все на «ура». Пять докторов медицины разных университетов под председательством академика Иосии Вейтбрехта заслушали мою речь, посмотрели таблицы и рисунки. Потом выступил мой оппонент Иоганн Шрейбер, русский академик и доктор медицины Лейденского университета. Хорошо выступил. Сказал, что работа добротная и актуальная. С его опытом борьбы с чумой пять лет назад он здесь и в гигиене авторитет. Поддержали меня и заместитель Лестока Павел Захарович Кондоиди, и старейший из членов коллегии Антон Филиппович Севасто. Диссертацию и доклад я представил на русском и на латыни. Пришлось зубрить. Но тоже, знаете ли, – прецедент. В общем, в атмосфере всеобщего одобрямса решили степень доктора медицины мне присудить. Понятно, что я по старой для меня традиции проставился участникам за это. Много не пил. Не дожидаясь осужденного и помилованного уже Ломоносова, домой поехал. Не маленький – сам доберется. Надеюсь, снова лишнего не наговорит и немцам академическим морды не набьет. Внушение на этот счет я нашему гению перед отъездом еще раз сделал.

Домой зашел. И даже удивился, что Катя ко мне не бежит. Она пока у меня еще служит. Только сломалось у нас все после болезни моей крестницы. Нет больше идиллии.

В общем, пошло все куда-то не туда. И я вижу, что и она чувствует это. Я не мечтаю о ночи с ней, да и она явно уже тяготится нашей связью.

Поднимаюсь по лестнице в прихожей и слышу хлопок. Тут же спешу на звук. Понимаю, что за домом в лаборатории это. Подбегаю к окну химлаборатории. Стекла целы. Огня и дыма нет. Заглядываю внутрь. Приглядываюсь. Там мало света.

Екатерина Платоновна напротив Степана Андреевича стоит и трет его лицо от копоти ветошью. Он с ее лицом делает это же.

Смеются. Счастливые. Видно, пустили случайно воздух в водород – от того и был хлопок. Их закоптил да задул свечи.

А Нартов ее давно любит. Я по его глазам вижу это. И она к нему всем сердцем.

Тихо отступаю от окна и иду в дом. Не буду ломать молодым красоту момента.

Пора уходить со сцены.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 декабря 1743 года

— Петер, я боюсь.

Поднимаюсь на цыпочки. Целую ее висок. Она пока выше меня, но, как говорится, какие наши годы. Догоню скоро.

— Чего, любовь моя? Я здесь. Я рядом. Нас объявят отдельно, но мы вместе.

— А вдруг Матушка передумает? Вдруг выберет другую тебе невесту? Как мне жить после этого?

— Тихо-тихо. Я навел справки.

— Справки?

Киваю.

— Уточнил кое-что. Думаю, что у нас с тобой есть шанс. Неплохой шанс. Не хочу загадывать, но я знаю Матушку. В гневе она страшна, и гнев этот может быть в нашу с тобой пользу.

— Петер, я всегда восхищалась тобой. Надеюсь на тебя и на Провидение.

Обер-церемониймейстер прерывает нашу тревожную идиллию.

— Государь. Пора.

Киваю.

Целую руку Лины.

— Я должен идти.

— Я понимаю.

— Все будет хорошо. Верь мне.

— Молюсь об этом.

Я склонил голову. Принцесса сделала реверанс.

Или я чего-то не понимаю в этой жизни, или сегодня в моей жизни решающий день.

— Его императорское и королевское высочество государь цесаревич наследник Всероссийский, владетельный герцог Голштинский, принц Карельский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Мой выход.

Титулование и титулы множатся. Атомный ледокол прет через льды века восемнадцатого.

Я здесь.

Я – здесь.

Вхожу в зал.

Господи, как давно это было, почти два года назад. Я входил сюда перепуганным юнцом, хоть и сто лет мне в обед. Сейчас совсем иначе. Да, я не на вершине власти (не очень-то и хочется), но мой вес в высшем свете и во власти усилился несоизмеримо.

— Петруша, хорошо, что ты приехал. Я рада тебя видеть сегодня здесь.

— Матушка. Восхищаюсь тобой, как тебе удается затмевать солнце и звезды на небе?

Улыбка.

Мы обнялись и расцеловались.

На балу. Где самые влиятельные чины и аристократы подходят к государыне на полусогнутых.

Да, кое-что изменилось за два года.

— Готов отплясывать?

Улыбаюсь.

— Хоть на Луне для тебя, моя Матушка.

Мы рассмеялись.

— Его княжеское высочество принц Фридрих Август наследник Гетинский, герцог Гольштейн-Готторпский!

А вот это фокус. Дядю сегодня полным титулом именовали. Без государыни сие никак невозможно.

— Ее княжеское высочество принцесса Ульрика Фридерика Вильгельмина Гессен-Кассельская!

Подходят, приветствуют Матушку и меня, встают по левую сторону от нее. Вместе.

— Ее княжеское высочество принцесса Каролина Луиза Гессен-Дармштадтская!

Матушка меня подталкивает.

— Иди, дурачок.

Как скажешь, Лиза, как скажешь.

Иду навстречу входящей в зал Лине. Предлагаю руку. С благодарностью принимается. Подвожу к императрице.

Лина делает выверенный реверанс.

— Ваше императорское величество.

Она говорит по-русски. Почти без акцента. Мы долго репетировали.

Лисавет кивает.

На немецком:

— Рада вас видеть, принцесса. Мой племянник вас не слишком утомил своими ухаживаниями?

О, вот это номер так номер!

С чего бы? Кто в зале? На кого игра?

Каролина не стала театрально тупить глазки. Гордо взглянула в глаза императрицы.

— О, нет, ваше императорское величество. Кронпринц усиленно беседует со мной о богословии.

— О богословии?

— Да, ваше императорское величество. Ведь я собираюсь принять православную веру.

Ах ты моя умница. Горжусь.

Матушка тоже оценила и улыбнулась.

Вечер начинается томно. То ли еще будет.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 декабря 1743 года

Елисавета уже привычно расположилась на стуле у окна. Беседовать здесь с вице-канцлером во время бала стало уже традицией. Обычно можно было и не спешить, отложив дела на завтра. Но показать свое расположение к Бестужеву на глазах его недоброжелателей, тех же Лестока и де ла Шетарди, никогда не было лишним.

— Итак, чем обрадуете, Алексей Петрович? – произнесла императрица, вытянув уставшие за день ноги.

— К величайшему сожалению, Кристиан VI Датский не хочет отдавать за Петра Федоровича, свою дочь Луизу, – начал вице-канцлер с самой тяжелой для себя темы.

— И почему же?

— Пишет, что уже почти сговорился с маркграфом Баден-Дурлахским, – пояснил Бестужев, – но с их величеством Карлом Фридрихом у них еще на воде писано, а при дворе говорят, что король не хочет отдавать дочь за Готторпа, чтобы она в варварскую страну ехала.

— Индюк! – будто выплюнула Елисавета. – Жаль! Девица-то хороша, и Корф писал, что она не против пойти за Петра.

Дипломат склонил голову в знак согласия.