Страница 55 из 61
Глава 6. Честь императорского рода
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 декабря 1743 года
— Ну, что скажете, господа?
Ломоносов пожал плечами.
— Государь, что тут скажешь. Газ, нареченный вами водородом, нами испытан. Это несомненно измысленный Платоном эфир. Катерине отдельное спасибо. Но горюч сей газ. Взорваться норовит. Никак нельзя его совмещать с горением. Шар взорвется сей миг.
— Что предлагаете, Михайло Васильевич?
— Пробовать. Искать варианты. Смеси. Не могу сразу ответить, государь. Прошу простить.
Смотрю на Рихмана.
— Государь, я поддерживаю мнение коллеги. Газ интересен. И для науки, и, как я надеюсь, для практики. Но наполнять им воздушные шары очень опасно. Хотя подъемная сила у него и велика.
Киваю.
— Это так, господа. Но при наличии водорода в шаре горелка и не нужна. Он и так полетит.
Ломоносов кивнул.
— Полетит, государь. Но..
— Что «но»?
— Куда он полетит, государь? Это ж пузырь. Он неуправляем. Куда ветер – туда и он. Разве что, мы его канатом к дереву привяжем. Или возить визжащих барышень по небу. Для чего сей шар? Газ водород мы и для других дел приспособим. А для войны так и просто шары с нагретым воздухом подойдут.
— А как добиться, чтобы водород не взрывался?
Рихман нехотя ответил:
— Смеси пробуем, государь. Но пока мы не готовы обеспечить приемлемый результат. Сожалею.
Пробуют они. Молодцы. Только флегматизировать водород можно лишь гелием или пропиленом. Ни того, ни другого у нас пока нет. Гелий еще не открыт, да и много мы его сейчас не добудем. А пропилен я вроде понял, как здесь произвести, только от всего лишь ингибитор – взорваться водороду не даст, но не гореть.
Ломоносов добавил:
— А если гроза, государь? Если в шар молния ударит? Что тогда? Верная смерть.
Киваю.
— Сей момент нужно будет отразить в уложениях. Что шар нельзя использовать в грозу, а при ее приближении шар нужно спускать.
Ломоносов не согласился:
— При том, что шар привязан к дереву канатом, это, допустим, как-то возможно организовать. Но, а если шар в свободном воздушном плавании?
Пожимаю плечами.
— Не знаю. Проверять надо. Но насколько наблюдения показывают – вместе с грозой приходит ветер от грозы. Шар просто унесет от нее. Но, повторюсь, я не знаю. Просто мои соображения, которые нужно проверить на практике.
— А если кто-то на борту шара закурит?
— Пусть святому Петру потом объясняют, почему они нарушили уложение. Думаю, что у экипажа нужно будет отбирать все, что может гореть, включая табак и средства поджига.
Помолчали.
Рихман вздохнул:
— Плохо, государь, что мы не можем управлять полетом шара. И я пока не понимаю, как мы это можем сделать.
Усмехаюсь.
— Ничего. Мы найдем варианты. А в части пожара, – излагаю вспыхнувшую в мозгу схему, – делаем шар из трех секций и вытянутым, в носовую и кормовую секции вводим шары, заполненные водородом, а в центральную определяем шар с подогреваемым воздухом..
— Государь, а обшивка между шарами не прогорит, – сомневается Ломоносов.
— Сделаем двойную, отделив водород от горячего холодным воздухом, сам мидель уплотним, промажем ткань от загорания, – продолжаю в ходе самой речи конструировать, – нам горячий воздух только для подъема и опускания надо, если пламегаситель поставить, то можно даже на шар установить небольшую печь..
Мои научные гении переглядываются.
— А что, государь, может и получиться, – говорит Рихман, – подъемной силы водорода хватит.
Ломоносов с сомнением добавляет:
— Насчет управляемости.. Может, как-то паруса поставить? Корабли ж как-то управляются с ветром.
Киваю.
— Просчитайте и передавайте проект Нартову, – принимаю я решения, – на вас много проектов, которые не только для шара надобны.
— Кхм, – начинает Михайло Васильевич, – так Степан-то сам хотел, только со службы его редко отпускают.
Ага, редко. Через сутки здесь по полдня торчит.
— Организую я его перевод, – завершаю дискуссию, – артиллеристов в нашей армии пруд пруди, а шар воякам и нужен первым, но пока все просчитайте.
Рихман с Ломоносовым снова переглядываются, а потом кивают мне в ответ.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 декабря 1743 года
Сегодня был замечательный день. И по погоде, и для меня, и для Академии. Я сегодня стал доктором медицины. ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, а не просто лекарь, окончивший европейский университет. Первый доктор медицины, получивший по всем академическим правилам эту степень в России.
Уже год назад академики наши поняли, что нечему им меня особо учить. А учить их всех и всему у меня пока нет времени. Тут нужен настоящий Университет и порядок в Санкт-Петербургской Академии. Собственно, государыня могла хоть вчера поставить на руководство науками, но я-то знаю эту змеиную среду, чужим ты останешься без признанной сообществом ученой степени. Я знаю. «Где твои публикации в признанных научных мировых изданиях с именем?» Я все-таки профессор в третьем поколении, знаю, как это работает..
Беда, что Положение об аттестации предки еще не успели изобразить. Пришлось напрягаться. Спасибо Лестоку. Медканцелярия быстро доработала мой проект и согласовала с Академией. Старый пройдоха быстро сообразил, что в чужие руки это отдавать не надо. Пока все телились, я свои «Опыты по снижению смертности в гошпиталях при соблюдении чистоты» на соискание Диссертационному совету и предложил. За полгода с мест мне прислали много отчетов коллеги. За отдельную денежку (как без этого, это же наука!). Так что, как привык, начиная с Гиппократа и Цельса, даже про микробов я сей труд изложил. Много отнял он времени и кровушки в последние месяцы. Я мог бы, в принципе, и по физике защитить, но зачем же мне разглашать на весь мир коммерческие секреты? Да и там еще долго опыты проводить. И время нужно, чтобы другие подтвердили на опытах твои выводы и чтобы надавали тебе советы. А с докторской степенью по медицине я могу здесь хоть истории, хоть арифметике учить. У нас все тут многостаночники в Академии. Время простое. Наук мало. Химических элементов – и тех мало.