Другой Путь

Глава 5. Дочь во Христе

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 ноября 1743 года

Пылает камин.

Солнце пару часов как встало.

Катя хорошо знает мои привычки и предпочтения.

Принесла к чаю пончики, мед, буженину, ягодные сырники, называемые ею куличами перепечи. С яйцом и сыром, как я люблю, как Ирина моя готовила, по-пермяцки.

Привычного мне сахара еще нет, да и привык я еще в той жизни к меду. Тесть у меня был башкир, а они испокон веку бортники. Улей изобрести, кстати, надо. В них я не дока, но там несложно, у тестя же и подсмотрел. Тростник от нас далеко, а свеклу найти еще да селекционировать, итого лет тридцать надо. Так что медок пока будет наше тут все. Бизнес опять же.

О чем мы болтаем сейчас? О ерунде всякой. Я ей травлю байки из моей жизни в Киле и о дороге в Россию, она мне о жизни в Ново-Преображенском. Умеет она смешно рассказать и случаи правильно подметить, подать с нужным акцентом.

— Вот ты, Петя, давеча качал головой по поводу Анюты. Мол, говорит плохо. А ты думаешь, почему я ее взяла? Поверь мне, совсем не потому что она глупа. Совсем наоборот. Я же понимаю, что если она дел наворотит, то мне перед тобой и твоими гостями краснеть. Так что нет, дуру я не искала. А что по меркам высшего света говорит криво, так не обессудь, но и ты криво говоришь. Так не говорят ни в Петербурге, ни в Москве. Тебе простительно, потому что русский тебе не родной язык, хотя ты прекрасно говоришь, иногда даже без акцента почти, а Анюта что? Говорит, как умеет. Даже дворяне Петербурга и Москвы говорят по-разному. Строганов вообще на каком-то уральском русском говорит. И ничего.

Интересуюсь:

— И сильный у меня акцент?

Катя заливисто рассмеялась над весьма смешной моей шуткой.

— О, да! Слышал бы ты себя со стороны! Прости, но смех один. По-русски так не говорят, уж поверь. Но тебе можно. Хоть на чухонском говори. А уж к немцам и к вашему произношению тут, в Петербурге, давно привыкли. Полно тут немцев. Не то что в Москве.

Смеюсь в ответ.

— Ну, допустим! А ты, кстати, тоже на немецком говоришь с диким акцентом! Впрочем, в Германии тоже куча наречий, и баварцы не понимают пруссаков, а южане плохо понимают северян. Это везде в Европе так. Так что Россия не исключение. Но согласен. Иногда забавно слышать чужой говор на твоем языке!

Катя улыбнулась и мягко перевела разговор.

— Что Матушка? Ждать? Готовиться как?

— В этот раз не приедет, так сказала, – отвечаю, запивая политый медом пончик чаем. – Но ты знаешь Матушку. Возьмет и приедет.

Кивок.

— Знаю. В общем, я готовлю дворец, прислугу и имение к Высочайшему визиту.

— Да.

— Не беспокойся, все будет идеально.

— Не сомневаюсь в тебе ни мгновения. Что у нас нового в лабораториях?

— Ломоносов с морской капустой вроде закончил, – сообщает мне Катя, безмятежно промакивая вкусные губы салфеткой.

Жую. Вяло интересуюсь:

— И что получил?

— Так, как ты и говорил – «пары фиалкового цвета». Михайло Васильевич его потом через спирт продул, бурый раствор получился, но говорит, что для опытов полученного мало.

— Для начала хватит, – говорю, обмакивая очередной пончик в мед, – но ламинарию еще везти надо. Этого количества недостаточно для наших задач.

Катя задумывается, вспоминая, что значит оброненное мной слово «ламинария».

— Так сколько же той водоросли надо?

— Много, Катенька, много, – отвечаю.

— А большой ли с нее толк? – интересуется сотрапезница. – Стоит ли Михайло от опытов с шаром отвлекать?

— Полезен тот раствор чтоб раны лечить, – «раскрываю» я карты, – да и для того же шара этот «фиолетовый пар», называемый по латыни Iodum, нужен. Ты ж помнишь, что я в Киле в университете учился?

Кивок.

— Помню.

С энтузиазмом:

— Вот! Пригождаются знания-то! Значит, не зря время тратил на всяких профессоров!

Я вел опасную игру. Всегда та же Катя может задаться вопросом, а откуда ты такой умный и все это знаешь? Но как иначе продвигать мое, прости, Господи, прогрессорство?

— Ну, если так, – соглашается Катя, – то конечно, пусть еще везут, только я тебя умоляю, ближе к Лиговскому каналу пусть склад ставят, а то больно это твоя ла-ми-на-рия рыбой пахнет. В округе уже воняет, как в рыбном порту. Мне кажется, весь твой дворец уже провонял. А гости ведь приедут. Как им в глаза смотреть? Носики будут морщить, платочками, надушенными их прикрывать. Петя, с этим нужно что-то делать, если хочешь услышать мое мнение на сей счет.

Киваю. Тут и дальше бы уже мои лаборатории относить надо. Как и производства. Особенно «вонючие». Мыловарню ту же. Но с имеющимся дорогами не наездишься. Логистика тут очень так себе. Но да, нужно решать проблему. Столица все же. Хоть за моим садом и край города.

Уверен, что Матушке однажды надоест, и она повелит выставить все мое научно-производственное добро из Петербурга. Так что не стоит нарываться на разговор лишний раз.

Будем подумать.

А пока чай, плюшки, мед, покой, сладкие губы, глаза, полные нежности. Что еще нужно мужчине после трудового дня или вот так, с раннего утра?

Если не это счастье, то что тогда?

Катя – умница. Хорошо мне с ней. Душевно. Бог свидетель. Умеет и на стол накрыть, и слово молвить, и вопрос правильно задать..

Да и просто положить свою ладошку мне на напряженную руку. Успокаивая или поддерживая.

Катя – просто потрясающая, восхитительная женщина. Как говорится, мечта поэта. Графиня Ягужинская ей и в подметки не годилась.

Катя почти всегда со мной. И как подруга, как помощница, как секретарь-референт, и как подающий надежды молодой ученый и организатор.

Вот не вспомнил бы я без нее, что йод нужен для получения стабилизирующего водород газа. Тонкостей не помню, но мне же только направить моих шарашников и добровольцев куда надо. Надо, кстати, записать.

— Катюша, бумагу и перо с чернилами принеси, будь добра.

— Сейчас, Петя, – поставив чашку на стол, упархивает она.

Так, там же вроде пропилен – флегматизатор? Его из синтез-газа через тот же йод вроде получить можно. А синтез-газ у меня будет, когда коксование отрабатывать будет надо..

Я уже весь «в материале».

— Петя-я-я, ты где?

— Тут.

Улыбка:

— А я перо принесла.. И чернила..

Эх, Катюша. Что ж мы не встретились с тобой лет этак через двести с гаком? Как я вообще жил без тебя?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 10 ноября 1743 года

— А вы сносно говорите по-русски.

— Благо-да-рр’ьу, ваше имперрраторрское величество! Но я пока плоха гаварр’ьу русский. Петер.. Пйотрр улыбатся, когда я гаворр’ьу и всьо меня поправлят.

Усмешка.