Другой Путь

— Ну, я принесла чай господам Ломоносову и Нартову, как ты и велел, барин. Они опыты какие-то ставят с железными опилками. Я вижу, что они неправильно делают. Золу не выжгли. Батюшка мне показывал. Я и сделала. Только у них тяги хорошей нет. Вся продымилась. Зато дело у Михайло Васильевича и Степана сразу пошло.

Усмехаюсь.

Надо Цильху внушение сделать. Но Иоганн что да как, не знает. Самому придется смотреть. А то так задохнутся гении огня и смрада. Химики, их мать.

— Забавно. И что они там делали?

Уклончивый ответ.

— У них спросите.

Вот, еще одна партизанка-подпольщица на мою голову. Что делали мои чародеи, я знал – пытались добыть водород. И не получалось у них ничего. Пока мышка Катя не пробежала и хвостиком не махнула.

Вот что с ней делать? Наказать или наградить?

— Заварить чаю, барин?

— Да, Катюш. И посиди со мной потом за чаем.

Ох, Катя-Катя..

Пять минут спустя..

— Какие новости во дворце?

Умытая, причесанная и переодетая «горничная» спокойно отпила чай и промокнула губы салфеткой.

— Привезли к господину Ломоносову новых арестантов. Приличные господа, кстати. Михайло Васильевич весьма доволен сему. Я распорядилась закупить в ледник продукты на случай визита Матушки в ближайшие дни.

— Может быть визит?

— Я не знаю, государь. Но смею допустить это.

— С чего вывод такой?

— Приезжал от Матушки ее младший гоф-чай-шенк. Поболтали о рецептах, о том о сем. Он и сказал, что государыня повелела, чтоб не далее, как послезавтра выезд и ее экипаж были готовы выехать в столицу. Ну, я и подумала, да простит меня барин, что очень вероятно, что на пути в Зимний Матушка может заехать к вам, барин. Вот и распорядилась пополнить запасы.

— Правильно. Спасибо, Катюш.

Матушка сегодня на похоронах Бестужева-Рюмина. Петра Михайловича. Отца отчима Насти Ягужинской и вице-канцлера. Мне велено там не быть. Не очень-то и надо. Старика я не знал. Приближаться к Насте мне не велено. Как и ей ко мне.

Катя обстоятельно рассказывала новости, слухи, дела в хозяйстве.

Екатерина довольно свободно распоряжается выделенными мной на хозяйство деньгами. Я туда стараюсь не влезать. В конце концов, во главе служб всего дворца стоит человек, которого поставила сюда Матушка. А мой походный двор – шесть человек. Восемь, если жену Ломоносова с ее братом считать.

Впрочем, Итальянский дворец все больше становится каким-то филиалом или обособленным подразделением Санкт-Петербургской Академии наук. И далеко не все появлением этого филиала в этой Академии довольны. Деньги и слава идут мимо кассы. Какой немец это стерпит? Но я, в понимании шумахеров и винстгеймов, – тоже немец. Да еще и кронпринц. Дворец это мой и «филиал» Академии мой. Так что, по донесениям, академики о сем сильно не вякают. Знают: открыв рот лишний раз, можно попасть под закон «Об оскорблении величества». Тут уж как повернуть дознание. Особенно на фоне дела лопухинского.

Суд будет на днях. Приговор ждут жестоким. Но Матушка у нас богобоязненна и не будет лишние зверства чинить. Так что жду перед казнью заговорщиц и их подельников помилования. Неполного. Надеюсь только, что языки рвать не будут и плетками женщин бить. А мужиков? Так здесь в армии и офицеров по Уставу могут отстегать. Нам не рожать. Потому терпеть положено. Как приду к власти, надо будет эти зверства прекратить. Расстрела и карцера для прочистки мозгов довольно. А толпу я и без казней найду чем повеселить.

Или на чем повесить.

В общем, хлеба и зрелищ. Как и всегда.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРШПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. 23 августа 1743 года

От самого моего дворца мы с Настей ехали молча. Все было сказано. Все было кончено.

Позавчера состоялась публичная казнь очередных заговорщиков. Ну не то чтобы казнь.. Императрица снова явила всем свою милость. Той же Лопухиной за ее треп даже язык не вырывали, а лишь одну ноздрю порвали да плетей дали. Степана Васильевича лишили всего, секли и вырвали обе ноздри. Сына же Ивана тоже секли и резали ему язык. Выслали Лопухиных всех на пожизненную. Якутск. Или в Селенгинск, кажется. Я не вникал. А матери Анастасии даже кнутов не досталось. «Прошла свидетелем». Но на дыбе ей все же пришлось повисеть. Ушаков попросил Матушку за беременную Софию фон Лилиенфельд. Императрица было вскинулась, что там дел наворотила, а теперь животом прикрывается, но, глядя на мои и Ушакова глаза, остыла. «Жеребую, не трогать! – так тогда Матушка решила. – А как родит – сечь!» Еле потом экзекуцию на полгода после родов отсрочить упросил.

Дочерям Лопухиной незамужним досталась ссылка по дальним мызам. Офицеров разжаловали, лишали состояния и тоже ссылали в Сибирь или отправляли рядовыми на флот или в полк. По-вегетариански в общем. Но Настю с непривычки тогда чуть не стошнило. Стояла она с семьей поодаль, я всего не видел. Матушка ее ко мне, пока шел сам суд, не пускала. А вчера смилостивилась. Наверное.. Не думаю, что Настя стала бы, сбегая ко мне, ее злить.

Повернули на Большую Першпективную. В мое время она уже звалась Невским проспектом. А вот мост, у которого снимают дом Михаил и Анна Бестужевы, он сейчас зовется Невским, а не Аничковым. Я, признаюсь, путался поначалу. Хорошо, что можно было сослаться, что я из Киля и не успел еще все тут уяснить. Елисавета Петровна этим моим оговоркам смеялась. Сдала за эти полтора месяца тетка. Снова не спит по ночам. И жрет. Нервы. Ладно хоть продолжает руки мыть. Меня не слушает. Лесток вокруг нее комаром вьется, все норовит кровь спустить. Как поуспокоится все, надо будет гнать этого «вампира». Он на французском пансионе, и слышал я, что Матушке и о свадьбе моей шепчет. За кого ратует – пока не знаю. Но то, что против бестужевской протеже Марии Саксонской и Польской, знаю точно. Сильная была кандидатура. Так что и заговор этот «Бабский» случился для меня удачно. Бестужевы ослаблены, и им своих протеже ко мне больше не протащить.

Настя тоже думает о чем-то своем. Платочком рот прикрывает. В другую строну смотрит. Вчера была ночь рыданий, отчаяния и истерик. Мне пришлось ей даже успокоительных капель дать. Такое ощущение что Настя порывалась, но не находила, что и как мне сказать. Нет, говорила она много. Но все это был какой-то то восторженный, то обиженный, то затравленный лепет. Ничего полезного, кроме того, что она меня любит и понимает, что мы прощаемся, да обвинений ею собственной матери мне не удалось узнать. Да и это все пустое. Я сделал для Насти даже больше, чем ей обещал и мог. Меня вот здоровье тетки сейчас больше заботит.