Другой Путь

После предъявления мне Высочайшей бумаги мы с ним немного поперепирались. Он настаивал на том, что Настя домой поедет вместе с ним в его карете, я же настаивал, что сам отвезу Анастасию в своей карете. На что мне была предъявлена вторая бумага, где четко предписывалось Матушкой мне «находящуюся под надзором и домашним арестом графиню Ягужинскую не сопровождать». Тут спорить было трудно, но я все равно настоял на том, что Настя поедет в моей карете с моим гербом на дверцах. Глава Тайной канцелярии как-то легко согласился (возможно, это было оговорено с императрицей), но, в свою очередь, настоял, что мою карету будут сопровождать два всадника охраны, а сам Ушаков в своей фамильной карете будет ехать следом. И это на глазах у всего Петербурга!

Ну, делать нечего. Да и что я мог сделать? Кричать: «Подождите, я съезжу к государыне в Царское Село!» – так, что ли? Нет, конечно, я не стал ничего такого делать. Это было и глупо, и опасно. В первую очередь для самой Насти и ее семьи. Матушка в гневе может ужесточить свое решение, да так, что мало не покажется.

Ловлю умоляющие взгляды своей (уже бывшей?) фаворитки. Киваю в поддержку. Держись, мол.

По большому счету, что кроме потери статуса фаворитки и скандала ей грозит? Не станет государыня слишком уж ссориться с обоими Бестужевыми, она мне сама об этом сказала. Опала закончится официальным приглашением на какой-нибудь бал императрицы. И все сразу поймут, что Бестужевы и Ягужинская прощены и допущены к царской руке. Как сказали бы в мое время – опять рукопожатны. Так что ничего особо страшного для Насти и семейства ее я не ожидал.

Пока «беседа под протокол».

Идиллия.

Созерцаю вокруг.

Я распорядился устроить фонтан на лужайке. Пока не сделали, но до осени обещают сделать. Насос нужен. А его ждут с меня. Теперь время, вижу, будет. Доделаю. Пока лужайка, девочки, цветочки, птички, бабочки.

Лепота!

Чай остыл, гадство. Не люблю холодный чай. Но звать Катюшу не хотелось. Они так славно резвятся на лужайке.

Катя-Катя, чья же ты дочь? Кузнеца и простой крестьянки? Или я не так и не там копаю? Я послал запросы в Московский епархиальный архив, но сомневаюсь, что ответ будет раньше, чем к зиме. Тут все не быстро делается.

А пока я любуюсь грацией гибкого тела, пусть и в приличном платье. Да, прав Ушаков – порода. Возможно, отец у нее действительно кузнец. Село дворцовое стало после Меншикова. Барина своего нет. Так что кто на ком женится – родители решают. Управляющему и прочим чиновникам это точно не надо.

В вот с бабкой у Кати темная история. Тем интересней в ней покопаться. Тем более что для меня это отнюдь не праздный интерес.

Ловлю взгляд Кати. Внимательный. О чем она сейчас думает? Не принести ли мне еще чаю? Или о чем-то более важном? Почувствовала мой взгляд и взглянула в ответ?

Качаю головой. Мол, ничего не нужно. Катя-Загадка кивает и возвращается к ребенку.

А вот и отец-сиделец сам собственной персоной.

— Государь. Не будет ли ваше благоволение взглянуть на прелюбопытнейший опыт – потешные молнии? – громыхает Ломоносов.

Навел же он шороху на немцев. От его голоса молнии сами могут сверкать.

Киваю, поднимаясь.

— Что ж, Михайло Васильевич, извольте. Я зрителей возьму с собой, не возражаете?

— Как вам будет угодно, государь!

— Хорошо, ожидайте.

Я направился к Ушакову и Насте.

— Не желаете ли взглянуть на самодельные потешные молнии господ Ломоносова и Рихмана? Весьма любопытное зрелище, рекомендую.

Ушаков сложил бумаги и кивнул.

— Что ж, пожалуй. Мы с Анастасией Павловной закончили.

Перехватываю ее отчаянный взгляд. Опять что-то наговорила. Лишнее.

— Сударыня.

Подаю ей руку.

— А мойно и мне мойнии, – кричит, подбегая к отцу, Кати.

И смотрит на меня. Четырех лет нет, а понимает, кто тут главный.

— И мне, – поддерживает тезку Катя.

Смотрю на Ломоносова.

— У вас, Михайло Васильич, там все безопасно? – спрашиваю для проформы.

— Да, Петр Федорович, – отвечает гигант не только мысли, – Иоганн по вашим научениям бдит.

— Вот и хорошо, – поворачиваюсь в Катям, – сударыни, хочу пригласить вас на представление, вы не возражаете разделить со мной сию компанию?

— Нет. Не возражаю, – отвечает старшая.

— Heisa! – кричит младшая. Она в России месяца четыре, потому радуется на немецком, я вообще удивляюсь, что она уже по-русски что-то предложениями говорит. В отца видно уродилась.

Киваю Кате. Мол, за малой смотри. Горничная кивает мне в ответ. Тоже умная. Знать бы в кого. Но пора спешить.

Научный флигель недалеко. Метрах в тридцати. В парке. От греха подальше. Ломоносов, подхватив дочь на руки, заставил и нас поспешить. Вскоре мы все были в физической лаборатории, смотрели, как Рихман, присоединив в сухих перчатках «рихмановские банки», раскручивает маховик колеса электрофорной машины. Цильх и Степан Нартов придерживали занавеси на окнах. Первый разряд. Еще. Бесконечный треск.

Михайло самодовольно вещал:

— Дамы и господа, перед вами первый в мире разряд электрической молнии, созданной руками человека! Наступает новая эпоха, господа!

Катюша на его руках смеялась. Девушки смотрели завороженно. Настя прижалась ко мне. Катя, отступив от первой вспышки, уткнулась спиной в Нартова. Да и Ушаков проникся. Вроде искренне и без мысли, как у себя сие достижение науки применить.

После опыта начальник Тайной канцелярии сразу увел Ягужинскую.

Я проводил их до своей кареты.

Настя поежилась.

— Мне господин Ушаков показал повеление государыни. Удалиться в имение. Петя, прости меня за все. Я, правда, хотела, чтобы все у нас было хорошо. Я просто хотела счастья.

Ушаков кашлянул.

— Сударыня, нам пора. Прощайтесь.

Настя кивнула:

— Да, конечно.

Ее ладонь на моей щеке.

— Петя, я люблю тебя. Не поминай лихом.

Дверца моей кареты за ней захлопнулась и экипаж двинулся в путь.

Увидимся ли мы с Настей еще раз? Думаю, что да. Через годы. Возможно даже окажемся в одной постели. Но уже не в статусе Анастасия-фаворитка, а просто любовница. Одна из. А может и не окажемся. Впрочем, англичане говорят: Never say never. Никогда не говори «никогда».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 9 августа 1743 года

— Ты чего такая чумазая, как будто пожар тушила?

Катя потупилась.

— Виновата, барин..

— Рассказывай, что случилось.

Совсем не свойственно ей, моя горничная шмыгнула носом.