Другой Путь

Глава 6. Бабий заговор

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 30 июля 1743 года

Позади больше двух недель бурных событий. Успокоились ли страсти? Даже не знаю, что и сказать. И да, и нет. Какое-то неопределенное, подвешенное состояние. Ясно, что так, как было, уже не будет никогда.

Прекрасный луг. Прекрасный сад. Птички поют. Солнышко светит. Идиллия.

В плетеных садовых креслах сидят Настя и Ушаков и о чем-то беседуют. Возможно, о погоде. Только вот графиня Ягужинская слишком бледна для простой светской беседы. Да и наличие рядом писаря-протоколиста Тайной канцелярии не оставляло сомнений в том, что они беседуют именно о погоде.

Погоды стоят чудные.

Солнышко светит, птички поют..

Я сижу в таком же точно кресле и наблюдаю на расстоянии. Меня не звали к ним беседы беседовать. Ну, и слава богу. Я издалека посмотрю.

— Катюш!

— Да, барин. Еще чаю заварить?

Киваю.

— Да, Катюш, спасибо. А потом сделай доброе дело – поиграй с моей «крестницей». Видишь, Катенька Михайловна грустит, может черная карета ее пугает.

— Слушаюсь, барин.

Катя уходит, а я продолжаю сидеть и наблюдать.

Сложно все. В принципе, все ясно.

Я вчера был у Матушки и обсудил проблему. В основном просил, чтобы Настю и ее семью жестко не карали. Императрица довольно благосклонно меня выслушала, и вот сегодня Ушаков привез мне от государыни бумагу: «По исполнению приговора по изменническому делу Лопухиных не позднее трех дней графу и графине Бестужевым-Рюминым с дочерьми, графине Ягужинской отбыть в их имение Луговец под надзор воеводы Вологодской провинции. ЛИСАВЕТ».

Графу бумагу еще не показали. Насте тоже. Она еще надеется, мне же уже все ясно. Мечты Анастасии о том, чтобы упросить императрицу, буквально на коленях, оставить ее при мне фавориткой, и до этого представлялись мне наивными, а уж после Высочайшего повеления..

Нет. Сегодня графиню Ягужинскую вывезут с территории Итальянского дворца, возможно, вывезут уже навсегда.

Чувствовал ли я какую-то свою вину в такой ее судьбе? Не знаю. Вроде сделал, что мог, но гадко на душе. Вроде я и не Иуда в данной ситуации, но Настя мне доверилась, а я ее потащил почти на плаху. С другой стороны, если бы не потащил, то плаха Насте с семейством была бы наверняка не «почти». В лучшем случае – вырванные языки и ноздри. И дальний монастырь в Сибири. А так, лишь даже не приговор, а просто повеление «удалиться в имение». Опала – не каторга. Даже не дальний монастырь в глухой тайге. Год-два, и Матушка опалу отменит.

Но тонко чувствующий все высший свет тоже уже все понял, даже без подробностей. Настя больше не получала приглашений на светские рауты, приглашения получал только я один. Конечно, кроме приглашений Матушки, на прочие приглашения я никак не реагировал, но это было показателем – Настя и ее семейство стали изгоями для высшего света Санкт-Петербурга. И высылка в имение лишь оградила Анастасию от общественной травли, которая случилось бы неизбежно. Так что Матушка даже помилосердствовала. В столице Настю бы просто сгноили. А так, забудут через пару лет этот скандал. Много их случается в высшем свете, чтобы сильно вспоминать графиню Ягужинскую «с тем скандалом, помните?».

Катерина принесла поднос с чайником и чашкой. Одной. Она тоже все чувствует. И знает. Для Насти чашки на моем подносе больше нет.

— Спасибо, Катюш, за чай. Твой напиток просто волшебный.

— Спасибо, барин. Это ты меня научил правильно заваривать чай. Я пошла к Ломоносовой, или будут еще распоряжения?

— Нет, Катюш, спасибо еще раз. Иди к дитю, займи ее чем-нибудь. Если что мне понадобится – я тебя позову.

Горничная изобразила реверанс и отправилась на лужайку.

Почему «изобразила»? Потому что она прекрасно умеет делать реверанс как положено. Но она лишь обозначает его. Является ли это определенным бунтарством? Нет, поскольку я ей это позволяю делать даже при моих гостях.

В какой-то мере это легкое небрежение – показатель ее статуса при мне. Она вообще просто низко кланяться должна. В пояс. А то и до земли. Я же позволяю «как барышне». «В учебных целях».

Я усмехаюсь.

Горничная. Даже мои гости знают, что она не простая горничная. Возможно, после возвращения в Москву я сделаю ее экономкой в моем дворце в Ново-Преображенском. А пока она учится. Учится всему – от хороших манер до управления хозяйством. От управления персоналом дворца и имения и до организации/проведения приемов, прочих балов и званых обедов.

Да и болтают в высшем свете, что Катя – слишком личная горничная цесаревича. Мне докладывают, что кое-кому из моих слуг предлагали деньги за шпионаж за Катей. Интересно, Катерине предлагали за шпионаж за мной? Кто знает.

Кто знает.

Но Катя весьма умна. Вероятнее всего, деньги бы взяла и тут же мне доложила об этом. Получила бы от меня «на булавки» и указания насчет того, что сообщать обо мне. Так что – не знаю. Может, Катерине и не предлагали. Слишком близка мне и ко мне. Риск неоправданно велик. Но это же двор. Тот еще гадюшник.

Ладно. Посмотрим. И за Катей. И вообще.

Матушка и Ушаков про Екатерину больше не спрашивали, но я уверен, что дело только набирает обороты, и я скоро много интересного узнаю. Я же пытаюсь узнать о ней со своей стороны.

Что ж, пока все мирно и тихо. Девочки бесятся на лужайке, слышен детский смех Катрин, да и Катя смеется вместе с ней. Маленькая Кати любит большую Катю. Насте так и не удалось найти к малой ключик. Теперь уж и не найдет.

Я бросил взгляд на Ушакова. Тот спокоен и методичен. Он и без дыбы умеет разговорить. Дыба ему нужна просто как средство устрашения. Как, впрочем, и мне. Зря, что ли, она у меня в подвале дворца установлена?

М-да. Ушаков прибыл ко мне в своей черной карете с эмблемой Тайной канцелярии на дверцах и в сопровождении двух всадников охраны. Обычно он ездил в своей собственной карете со своим фамильным гербом и без охраны, а тут такой мрачный парад. Настя сразу побледнела и все поняла. Хорошо, хоть Ушаков не привез с собой и тюремную карету с решетками. Видимо Матушка не разрешила, а то бы он так и сделал. Любит он такие шоу устраивать. А потом говорить по душам.