Другой Путь

— Иди, иди, – говорит императрица, – а мы пока с Настенькой поговорим и вместе до Зверинца прогуляемся.

Елисавета Петровна подманивает шатающуюся Ягужинскую ручкой. Берет под локоток и кивает мне в сторону дворца.

Я стою, не понимая, как поступить.

— Иди уже, Петруша, не трону я твою фаворитку, не трону, – деловито, но по-свойски говорит тетка.

Я киваю.

С трудом мне удается повернуться и обратно пошагать.

Если тетка возгневается, то я и сам могу получить. Но то не страшно. Снова посижу во дворце да опыты поделаю. А вот Настя и мать ее могут и головы лишиться. Сие запросто. А я обещал защитить. Но чем больше-то им теперь поможешь?

Да, трудно носить корону, но как же трудно следующим в очереди за ней стоять! Тетка сие знает. Был бы я у нее не единственный наследник – жил бы сейчас в Швеции сыто и спокойно. А тут, без дураков, много есть желающих мою шею на гвардейском шарфике поднять.

Власть. Будь она проклята!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. КАМЕРНАЯ СТОЛОВАЯ. 14 июля 1743 года

Тетка с Настей гуляли часа полтора. Фаворитка моя (или уже опальная знакомица?) пришла усталая и зареванная, но спокойная. Императрица запретила пока нам говорить.

Молча начали обед с тетушкой, а тут Бестужевы приехали. Велено им было ждать. Настю из фрейлинской не выпустили. Видно было, как напряжена императрица. После первой перемены блюд она встала, велела мне продолжить обед, а гостей в Малую гостиную проводить, да прислать писаря, да двух слабо понимающих по-русски арапов с ятаганами. Мимо меня пронесли скипетр и малую корону. Видно, Матушка намерена суд да расправу чинить.

Во дворце все замерло. Но ора или плача я не слышал. Дверь закрылась, и минуты через три вышел ошалелый Бестужев с рындой. Я видел в открытую дверь, как он, разминая пальцы, стоял у окна в коридоре, и черный служка был на карауле рядом с ним. Видно, что ошеломлен Михаил Петрович. Не с таким опасением он сюда ехал. А, глядишь ты..

Меня Бестужев не заметил. Чуть позже вывели его супругу. Он было дернулся. Но рында его остановил, и их развели в разные комнаты.

Интересно наблюдать за всем этим почти с самой верхушки власти. Совершенно другой объем и ракурс. Это вам не по-гардемарински меж двух столиц на пешкарусе колесить.

От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много..

Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить с Тайной канцелярией.

Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно, зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?

Вошла в столовую прямо в короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отерла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она все же баба. Хоть и царственная.

Села на свое место. Подали кулебяку. С чем – я не понял. Неважно. Все равно не лезла в горло.

— Что, Петруша, постишься? – сказала едко, словно кость бросила.

— Наелся я, Матушка, пока вас не было, – отвечаю уклончиво.

— Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.

Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!

— Что Настю привел – молодец, – начала тетка, – я тебя боле не подозреваю.

— Меня? – я и не понял, как вырвалось.

— Тебя, соколик, тебя! – настойчиво сказала тетка. – Сама цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.

Я замотал головой, показывая, что не про меня это. Я ж не такой, правда?

— Мотай, мотай, – усмехнулась тетка, – на парик, пока усы не выросли.

Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.

— Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, – продолжила императрица, – молода она, а мать ее дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.

Похоже Настя верная бы жена была – в свою матушку. Пусть и дура.

— Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, – с какой-то тяжестью сказала Елисавета, – нужны они мне пока, не хочу их сейчас терять.

Вошел камер-лакей.

— Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.

— Пусть ждет, – ответила императрица.

Лакей вышел.

Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.

— Матушка, Брауншвейгские – угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.

— И что ты предлагаешь? – упершись в меня взглядом, спросила тетка.

— Ты – царица. Я бы не хотел брать грех на душу, – начал я.

— Мне предлагаешь детей умерщвлять? – почти зашипела тетка в плохо скрытой ярости.

— Нет, Матушка, – твердо говорю, не отводя глаз, – предлагаю по-умному, может, тебе муж твой сказывал?

Тетка опешила. Но ненадолго.

— К себе, что ли, принять? – недовольно спросила императрица.

— Держи друзей близко, а врагов еще ближе, – выдерживая ее взгляд, говорю я, – а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно, как сироту, куда и определять..

— Я подумаю, – отрубила тетка, – а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!

— Под меня? – я искренне удивляюсь этой мысли.

— Ну, не под твою Катю же!

При чем тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А что, по возрасту подходит. Впрочем..

Но я бы родню-то узнал! Хотя..

— Слово и дело государево! – кричит кто-то из-за двери.

— Во, твой, как ты говоришь, «коллега» архиятор прибыл! – усмехнулась Елисавета Петровна.

Я тоже узнал голос Лестока. Похоже я опередил его буквально на полдня.

— Это ты, Иван Иванович? – кричит императрица.

— Я, государыня! – отвечают из-за двери.

— Входи, – командует она, – а Бестужев пускай ждет!

Меня тетушка оставила. Похоже снова придется мне дворцовую науку на букли парика наматывать. Пригодится. Мне, конечно, сто лет. Но это другой век. И мне в нем еще долго, надеюсь, жить.