Другой Путь

Глава 5. Слово и дело государево!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 14 июля 1743 года

Ох уж эта Настя!

Нет не та, что скулит у меня на плече. А та, что довела ее до этого.

Настя смотрит на меня преданно и кусает губы.

— Петенька, что теперь будет?

А что я ей должен ответить? Успокоить? С три короба наобещать? Я не могу даже предположить, что тетушка мне на такую просьбу ответит. Да и связь наша с Настей начала меня сильно обременять..

Минувшая ночь была бурной. Явление Анастасии было неожиданным. Она собиралась приехать позже. Через два дня. И вдруг такое.

Утром проснулась, прибежала и в слезы.

— Петенька, я тебя не брошу.

Представляете, вы с подругой с утра пораньше и тут вам такое! То ли пора мысленно прикидывать, как мебель переставить, то ли быстро прыгать в джинсы и на комсомольскую стройку срочно уезжать.

— Не плачь, Настенька, – говорю вяло, – никто меня у тебя не отнимает.

Всхлип.

— Хотят, хотят отнять! – прерывисто выдыхает Ягужинская.

Так! Что-то новое. Матушка решила, что мы слишком близко с Настей сошлись и пора фаворитку менять? С нее станется.

— Ну кто этого хочет?

— Они, они, – снова прерывисто начинает Настя, – они убить тебя хотят! – выпаливает она и сваливается в плач.

Это явно не Матушка. И, пока я тут с Ломоносовым водород открываю и паровой насос строю, вокруг что-то происходит, и мои гости или выходы на балы не дают мне времени о том знать.

— Так, не плачь, успокойся, – произношу уверенно, гладя фаворитку по каштановой головке, – говори, кто смог такой глупостью тебя напугать.

— Это не глупость, – собирается от легкой обиды Настя, – ко мне вчера Настя приходила, Лопухина. Сказала, чтоб я к тебе не привязывалась, а то потом буду горько рыдать.

Так вот оно что! Старая подружка вернулась с новой силой, отойдя после того кошмарного бала с розой.

— Она просто тебе завидует, – шепчу ласково.

— Нет. В мае мать ее была у нас, и она говорила, что плохо ей при нынешнем царстве, но, мол, Ботта поехал в Берлин, и скоро пруссаки спасут Иоанна с матерью, а тогда все Петрово семя выжгут, – выдает Настя запальчиво. – И верные корабли уже готовятся из Риги забрать прежнего императора.

А вот это уже серьезно. Похоже, что муж Лопухиной, подвизавшись в моей Антарктической экспедиции, взятие Динамюнде готовит. Разумовский шепнул на днях, что туда перевели Брауншвейгское семейство и трехлетнего императора.

И тут меня как током прожгло. Матушка знает! Проверяет меня, приставив ту же Настю. Нет, не в том – помогу ли я вернуть трон Иоанну Антоновичу. Для меня его воцарение смерти подобно. А в том, не затею ли я свою игру. Или не станет ли кто играть мной, мне не то сообщаючи.

Приподнимаю лицо Насти.

— Так, солнышко, – приободряю ее, поглаживая ладонью отливающую золотом кофейную шевелюру, – успокойся, все мне расскажи и ничего не бойся.

Смахиваю катящуюся по красной Настиной щеке слезу. Целую в набухшие соленые губы.

— Тихо-тихо.

— Я боюсь, – шепчет она мне и судорожно всхлипывает.

— Не бойся, – шепчу в ответ, – сейчас поедем к Матушке-императрице и расскажем ей все в подробностях.

Вижу в глазах Насти испуг и беспомощность малолетнего ребенка. Всхлип, и она снова прижимается ко мне.

Уже утро, и никто меня пока не арестовал. Значит, есть еще время. Даже чай, думаю, успеем попить. И письмо матери и отчиму Насти отправить. Мол, ждем их у Елисаветы Петровны срочно. Без подробностей. Цильха пошлю. Он парень расторопный.

Что ж, началось в колхозе утро.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

— Яков Петрович, – с легким укором произнесла императрица, – ругается на вас Сенат.

— За что же, ваше императорское величество? – изобразив удивление, ответил обер-прокурор Священного Синода Яков Петрович Шаховской.

— Говорят, в волости царевича грузинского полное разорение учинили, – сказав это, Елисавета Петровна под одним из посаженных отцом дубов остановилась.

— Ну что вы, Матушка, у него там язычники изволят шалить, – начал оправдываться князь, – они епископа Димитрия чуть не побили.

— И за что? – уточнила императрица. – Сказывай, с чего там мордва бузит.

— В апреле еще поехал епископ Нижегородский Димитрий по епархии, – начал рассказ Шаховской, – в Терюшевской волости увидел кладбища языческие и пожег, а тамошние крестьяне его обоз с дубьем обступили.

— Знаю о том, и что добрые христиане Димитрия в обиду не дали, но почто теперь-то мордва от пашен своих в леса с семьями бежит?

— Так крестится не хотят, ваше императорское величество, и в рекруты, – пояснил обер-прокурор, – да и не мордва там живет вовсе.

— А кто? Татары? Или князь Дадиани горцев завез? – удивилась императрица.

— Да русские они! Говорят ярославским говором, – грустно сказал Шаховской, – бежали в те края еще от Ивана Калиты. Пока прошлые царствования сносить капища и мечети да крестить повально не начали, сидели спокойно. А теперь супротив власти пошли.

— Против церкви или власти?

— И против Христа, и против вас пошли, ироды! – отчеканил князь. – Новокрещен Несмеянка Кривой на общей их сходке крест с себя снял, волость от законов и податей Короне Российских свободной объявил, говаривали они, что справедливой власти в Империи нет, а праведного и правильного царя Ивана по младенству злые немцы Петровы и попы изгубили.

Лицо императрица через пудру налилось красным.

— Крамолу извести! – почти прошипела она сухо. – Зачинщиков сжечь! Надо – войска направлю смутьянов крестить.

— Сделаем, ваше величество, – выразил с поклоном полную готовность Шаховской.

Подбежавший лакей застыл в метрах пяти в полупоклоне, тяжело дыша.

Запыхался.

— Говори, – приказала императрица.

— Там. Ваше. Императорское величество.. Цесаревич Петр Федорович пришли с графиней Ягужинской, – не отдышавшись, выпалил слуга, – срочной конфиденции просят.

— Зови! – отрубила императрица. – А ты, Яков Петрович, иди. С убытками царевичу Бакару Дадиани казна разберется.

Шаховской поклонился и ходко направился за убежавшим лакеем. Почто наследник пришел? Лишние знания – большие печали. Обер-прокурору Священного Синода уже хватило гнева государыни на сегодня.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАНИКА БЕСТУЖЕВА. 14 июля 1743 года

— Семен! Семен!

— Да, барин.

— Анна Гавриловна изволит почивать? – граф Бестужев по давней холостяцкой привычке предпочитал не беспокоить ночами свою уже немолодую жену.