Другой Путь

— Так из Судаковки она, Епифанского уезда, там, говорят, все такие широкомордые.

Нормальное у нее лицо. Русское. Скулы правда шире, чем у односельчан. Откуда они – поди проверь. Хотя в Тулу на заводы все одно через Епифань эту ехать. Будет оказия – посмотрим. А может?!

— И как она в Новопреображенском оказалась? Меншиков купил? – пытаюсь проверить вспыхнувшую у меня догадку.

— Так нет, бабушку Дарью еще прошлый владелец князь Прозоровский из своей вотчины перевел, – уточнила Катя, – женил на кучере своем да в конце пятого года помер, тогда Меншикову деревня и отошла.

— А матушка когда твоя родилась? – вникаю я.

— Так в шестом годе, как раз после сева.

И вот как считать? Сев-то это скорее май, но, когда умер этот неизвестный мне Прозоровский? Или они с Меншиковым вообще ни при чем? В Одноклассники к ним не зайдешь, да и портретов просто не сыскать. Но Ушаков кого-то в Кате вспомнил.

— А пошто тебе мои предки, барин? – прошелестела Катя, деланно захлопав глазками.

— Да вот думаю: может, тебе вольную дать?

— Не губи, Петр Федорович, – застыла на мне в легком ужасе Катя, – кому я без тебя нужна?

И то верно. Некуда ей идти. Здесь она в тепле и при деле. Сам ей паспорт на имя «Катька – дворовая девка государя цесаревича наследника Петра Федоровича при его Итальянском дворце в Санкт-Петербурге, из села Ново-Преображенского Московской губернии» правил. Невозможно перевезти крепостных в город без документа. Тут же выловят и запишут в беглые. А «пачпорт» с моей подписью – одна из лучших охранных грамот в Российской империи. Потому и ходит в столице свободно туда, куда я направляю или куда сама хочет. А запросы у нее невеликие, но правильные. Я не против.

— Уговорила! Но коль захочешь, так дай мне о том знать, – сворачиваю тему, – если закончила, то распорядись принести нам с тобой чаю. И к чаю тоже. Давно мы с тобой не чаевничали.

Улыбка мне ответом:

— Давно, барин. Со вчерашнего вечера. Сей момент, я отдам все необходимые распоряжения и вернусь.

Я всматривался в ее лицо. Нет, я вот так не узнаю ее предка. А вот Ушаков признал сразу. Значит, кто-то времен моего царственного деда приложил руку и все остальное. Но кто? Ушаков, конечно, не скажет. Нужно искать самому. Катя может оказаться джокером совершенной убойной силы, иначе бы старый пройдоха не засобирался быстро после окончания шахматной партии. Явно спешил проверить какую-то свою догадку. Впрочем, возможно, и по делам своим тайным торопился. Хотя и это дело тайное тоже.

Про вольную она точно запомнит. И не будет о причинах сегодняшнего расспроса гадать. Наверное. Умная больно. Я же Блюментросту письмо пошлю. Пусть аккуратно в селе расспросит. Вроде по врачебной надобности. Может, кто про Катино и матери ее происхождение что и вспомнит.

Вообще, серьезней моего паспорта в Империи были только «Охранные грамоты» государыни и главы Тайной канцелярии Ушакова. Я не имел права выдавать буквально охранные грамоты. Зато я мог дать бумажку не сильно хуже: «Подателю сего препятствий не чинить, всем казенным чиновникам, выборным и купеческим должностям оказывать всемерное содействие. Государь цесаревич наследник Петр Федорович». У Кати тоже есть такая бумага, если что. Она же у меня не только за овощами на рынок ходит. Точнее, она на рынок вообще не ходит. И без нее есть кому. Не ее это дело по базарам ходить.

Книги, бумаги и перо – вот ее служба «горничной» у меня. Ну, чай еще заваривать. И в синяки мои целебные мази втирать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 13 июля 1743 года

Полтора месяца прошло с того памятного бала. Страсти улеглись. Вроде никого не казнили. Ничего особенного в моей жизни не происходило. Третий день у меня «выходной». Настя все еще дома. Записки шлет. А в целом – все как обычно у меня.

Не скучаю.

Чертежи, опыты, чертежи.

Конец июня заняли хлопоты о Ломоносове, которого закрыли в кутузку. По делу-то в общем закрыли. В мое время, по нашему Уголовному кодексу, наоскорблялся он в Академии лет на восемь, с учетом угрозы пересчитать кое-кому из немцев зубы. А к нему жена приехала. С дочкой. Да еще и с братом своим. Их кормить надо. Что же, Михайло все бросить и идти вагоны разгружать? Нет, впрочем, никаких еще вагонов, а в порт его не возьмут. Там у грузчиков свои артели и все места заняты. Хотя какие вагоны, о чем я, если он под домашним арестом?

Хлопотал я за него, к Матушке ездил два раза. В общем, казнить не казнили, но обвинений не сняли. Расследуют. Он месяц в камере просидел, теперь у меня под домашним арестом. Показания дает, когда Ушаков ко мне в шахматы поиграть приходит. Служанки и Настя моя (стоп, не моя, просто Настя) супруге ломоносовской с их малолетней дочкой помогают. Да и сама Елисавета Ломоносова, урожденная Цильх, при деле. Она нынче помощницей по учету у моей экономки во дворце. Я ей даже копеечку за работу положил. Кормится им как-то надо, пока Михайло арестован и ему в Академии не платят.. Брат ее тоже у меня припахан на окладе жалованья. У моего кабинет-секретаря заведует немецкой перепиской и отвечает за пожарную безопасность в доме.

Дворец, как и почти все в столице, у меня деревянный, обмазан только отделкой красиво. А до русских моих работников писаные правила обращения с огнем плохо доходят. У них что-то вроде философии: «Бог дал – Бог взял. Новый построим». А Иван Генрихович за две недели все писанное мною выучил, организовал и к порядку привел. Он даже Михайла с его опытами строит. И помогает зятю тоже. Не только же русскую грамматику я Ломоносова вытягивал из узилища писать. Это он и в одиночке бы прекрасно делал. У меня тут для него целая программа открытия химических элементов набросана. А химия она такая – может и шарахнуть. Мне мою шарашку не сильно жалко, но второго меня или Ломоносова рядом нет. Да и Катю Ломоносову мне будет очень жалко. Она же теперь моя с Настей крестница. Осенью ей стукнет всего четвертый годик.

Так что в обиду я ни Катю, ни отца ее не дам. Но пусть Михайло все же за свои чудачества на меня поработает и на следствие походит. Даже если следствие сие у Ушакова в промежутке между партиями в шахматы со мной.

Сам же я все колдую над паровым движением. Над водным и наземным. Проблем масса. Это только в детской песенке: «Что нам стоит дом построить? Нарисуем – будем жить!»