Другой Путь

— Ты не понимаешь, Яш! Рижский караул, который у императора Иоанна и у матери его, очень к императору склонен, а нынешней государыне с тремястами канальями ее лейб-компании что сделать? Прежний караул был и крепче, да и сделали, а теперь перемене легко сделаться; если б и тогда Петру Семеновичу Салтыкову можно было выйти, то он бы и сам ударил в барабан; за то его тогда и от двора отрешили. Будет чрез несколько месяцев перемена; отец мой писал к матери моей, чтоб я никакой милости у государыни не искал, поэтому и мать моя ко двору боле не ездит, да и я, после того как был в последнем маскараде, ко двору не хожу.

«Ну вот ты, высокоблагородие, себе на Сибирь и наговорил..» – отметил Фалькенберг, запивая эту мысль темным немецким пивом.

— Нынешние управители государственные все негодные, не так, как прежние были, Остерман и Левольд, только Лесток – проворная каналья. Императору Иоанну будет король прусский помогать, а наши, надеюсь, за ружье не примутся, – изливал душу Лопухин.

— Хороший ты человек, Иван Степанович, но нет ли кого побольше, к кому бы заранее забежать? – почти прошептал Фалькенберг, положив руку на плечо подполковника.

— В Москве приезжал к матери моей маркиз Ботта, и после его отъезда мать пересказывала мне слова Ботты, что он до тех пор не успокоится, пока не поможет принцессе Анне. Ботта говорил, что и прусский король будет ей помогать, и он, Ботта, станет о том стараться, – тихо, но ясно проговорил Лопухин.

— Должно быть, маркиз Ботта не хотел денег терять, а то бы он принцессу Анну и принца выручил, – в тон ему возразил майор.

— Не веришь, Матвей? – собравшись, сказал подполковник. – Скоро все будет, скоро!

Дело было сделано, и можно было не продолжать. Но еще едва початый кувшин пива на столе и за гору закуски уплачено. Австрийский посол Ботта уехал до осени, так что пославший их послухами Лесток может донесения Бергера и Фалькенберга до утра подождать. Да и писака может наконец упиться за загородкой.

Майор мысленно пожелал ему: «Лишь бы чернила на записи не пролил, каналья!»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ГОСПОДСКАЯ ОПОЧИВАЛЬНЯ. 12 июля 1743 года

Ее пальцы привычно и уверенно, но очень аккуратно втирали мою мазь в мой очередной синяк.

Я лежал на спине, привычно и блаженно закрыв глаза. Да, она умеет и вмазать, и расслабить. Она все умеет.

— Что говорят при дворе?

Катя лукаво (даже сквозь прикрытые веки чувствую ее лукавство) спросила:

— При каком, барин? При твоем или у Матушки?

— Ну, начни с моего.

— Да особо ничего такого, барин. Давеча Кузьмич и Прохор побились об заклад – понесла Настасьпална или нет. Позвали меня рассудить. Я сказала, что нет.

Усмехаюсь. Уж Катя-то точно знает, что нет ничего. Мирового судью они выбрали правильно.

— На что хоть бились об заклад?

Моя прелестная горничная рассмеялась.

— А на что, барин, могут спорить два дурака? На два привселюдных подзатыльника, стакан горькой и полкопейки денег. Кузьмич всю дворню собрал на экзекуцию.

— А Aqua vitae?

Катя даже удивилась.

— А что с ней может быть? После подзатыльников обнялись и разделили стакан поровну. Мужики, что с них взять. Полкопейки Прохор должен остался. Ну, Марфа ему их точно не даст. Будет что-то мудрить, чтоб долг отдать. Не будет попусту спорить в следующий раз.

Новая порция мази. Новый синяк.

Острое блаженство.

— Больно, барин?

— Нет, Катюша, твои руки просто чудо.

Усмешка.

— Ну, для любимого барина я готова на что угодно.

Киваю, не открывая глаз.

— Я знаю. За то и ценю.

— Спасибо, барин. Я – твоя.

Ее волосы приятно пахнут дорогим средством. Моим, кстати. Думаю, чтоб наладить производство. Кожа ее нежна, что то чудо. Ничего удивительного, что Настя все сразу поняла о наших с горничной более близких разговорах. Ну и фиг. Я ж не зря ей сказал, что «ты – это ты, а Катя – это Катя». Не хватало еще привязаться к фаворитке. Сегодня она в фаворе, завтра общается с Ушаковым, а послезавтра знакомится с видами Сибири с вырванным под корень языком. У нас это запросто. Быть рядом с цесаревичем опасно. Иной раз быть близкой крепостной государя наследника лучше и безопаснее. За крепостную отвечает хозяин. А с меня и взятки гладки. Повинюсь перед Матушкой вдруг что. Да и то, надо так накосячить, что и представить трудно в мире, где все интригуют против всех. Так что моя доверенная горничная чувствовала себя весьма вольготно. Да и на «булавки» ей я денег не слишком уж жалел. Люблю красивых и ухоженных женщин рядом с собой. Так что среди моего двора она чувствовала себя (и весьма справедливо) настоящей королевой.

Крепостная горничная, которая ухожена лучше, чем графиня, что может быть вкуснее в этой жизни? Пусть и не ходит обвешенная бриллиантами.

— Это все про мой двор, Катюш?

— Ну, не считая бабских сплетен.

— И что болтают?

— Болтают, барин, что..

Она прошептала мне на ухо несколько слов.

Морщусь.

— Катюша, не вздумай где-то это сказать.

Кивок.

— Я знаю, барин. Не совсем ведь дура. Я только..

Еще несколько слов на ухо.

— ..никто ж не слышит больше. Но я могила.

— Будешь такое болтать, и это точно могила.

— Я знаю, барин. За тебя хоть на плаху. Но я не болтаю.

— Молодец. Что еще?

Катя и дальше стала рассказывать городские сплетни. Ничего особо нового. Кто с кем спит и что явно все ждут чего-то бурного в ближайшее время..

— С чего такой вывод, Катюш?

— Гуляют больно бояре наши. Швыряют деньги, как в последний раз. Что-то будет, барин.

Катя просто умница, хоть и с полгода, как из подмосковной деревни. Графине Анастасии Павловне Ягужинской, местами, очень далеко до нее. А то, что Катя официально просто моя крепостная, а не графиня, так это еще бабушка надвое сказала – сегодня ты крепостная, а завтра графиня. А бывает наоборот, как сказал бы булгаковский Фагот. Очень даже бывает!

Признаться, Ушаков разбудил мое любопытство. Он очень заинтересовался Катей. Спрашивал, кто ее отец. С чего бы такой интерес к простой крепостной горничной? Ушаков давно служит и многих помнит, в том числе и в лицо. Катя его зацепила своей внешностью, это ясно. Но..

— Катюш, а кто твой отец?

Она пожала плечами.

— Кузнец, да помер он десять лет как, барин.

Катя, как и я, с двенадцати лет круглая сирота. Мать умерла в тридцать восьмом от оспы.

— Да видел я твоих братьев, на них ты не похожа, и на бабку..

— Так они в батюшку, бабка же Акулина – то мать батюшкина, – пояснила Настя.

— А по матушке родня где? – продолжаю интересоваться.