Страница 6 из 30
Глава 4
– Маша?
Он произносит мое имя так, будто не верит собственным глазам. Голос – тот самый голос, от которого у меня когда-то подкашивались ноги – звучит растерянно, почти испуганно. И, честно говоря, я тоже не верю своим глазам. Моргаю раз, другой, но он никуда не исчезает.
Тимур. Здесь. В белом халате. В какой-то богом забытой больнице горнолыжного курорта.
Вселенная, ты издеваешься? Это что, какая-то больная шутка?
Сердце колотится так, что, кажется, слышно на весь коридор. В висках пульсирует – не от раны, от него. Ладони мгновенно становятся влажными. Все тело – измученное, разбитое, уставшее – вдруг просыпается, напрягается каждой клеточкой.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваем мы одновременно и оба замолкаем.
Эхо наших голосов гаснет в пустом коридоре. Где-то капает вода, гудят лампы, секунды растягиваются в вечность.
Он первый приходит в себя. Профессионализм берет верх – я вижу, как меняется его лицо, как напрягается челюсть, как он словно надевает маску врача. Плечи расправляются, взгляд становится цепким, оценивающим. Но взгляд… выдает. В них – растерянность, которую он пытается спрятать. И что-то еще, что я боюсь назвать.
– Ты была в том автобусе, – не спрашивает, а утверждает.
Окидывает меня быстрым, профессиональным взглядом, и я чувствую, как этот взгляд сначала скользит по мне, а потом задерживается. На перевязанной голове. На ссадинах на руках. На порванном платье, которое когда-то было таким красивым.
– Дай посмотрю.
Он подходит ближе, и я наконец могу разглядеть его как следует. Лампы дневного света безжалостны, но ему это только на пользу.
Боже.
Боже мой.
Два месяца его не видела, а он стал только лучше. Как это вообще возможно? Это честно?
Я сижу здесь – разбитая, окровавленная, с размазанной тушью и растрепанными волосами, – а он выглядит так, будто сошел с обложки какого-нибудь календаря «Горячие доктора».
Темные волосы чуть длиннее, чем я помню – непослушные пряди падают на лоб, и мне хочется убрать их наверх, провести пальцами, как я делала раньше. Они аккуратно зачесаны назад, но одна прядь все равно выбивается.
На подбородке трехдневная темная щетина, идеально подчеркивающая линию челюсти. Острую. Мужественную. Такую, что хочется провести по ней пальцами, почувствовать легкое покалывание под подушечками.
Скулы – высокие, резкие – те самые скулы, которые я когда-то целовала в темноте. Губы – полные, чувственные, с едва заметным шрамом в уголке. Упал с велосипеда в детстве, врезался в забор, ему даже три шва наложили. Я знаю эту историю наизусть. Он рассказывал мне ее в нашу третью ночь вместе, когда мы лежали в темноте и делились секретами, как подростки.
Халат не скрывает широких плеч – наоборот, подчеркивает их разворот. Под ним – темно-синяя рубашка, и я вижу, как ткань натягивается на груди, когда он наклоняется ко мне. Пуговица на воротнике расстегнута, и в вырезе видна ложбинка между ключицами. Я помню, как прижималась губами к этому месту.
Помню вкус его кожи…
Он явно не забросил спортзал. Судя по рельефу предплечий, который я замечаю, когда он закатывает рукава халата, он там практически живет. Мышцы перекатываются под кожей – сильные, рельефные. Вены на тыльной стороне ладоней слишком заметны. Длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.
Рост – метр восемьдесят пять. Я помню, как идеально помещалась в его объятиях. Как моя голова ложилась ему точно в изгиб шеи. Как он обнимал меня со спины, и я чувствовала себя маленькой, защищенной и любимой…
Нет. Не думать об этом. Не сейчас и не здесь.
– Маша, – его голос выдергивает меня из ступора. Низкий, с легкой хрипотцой. Голос, который в темноте шептал мне нежности на ухо. Голос, который говорил «я люблю тебя». Голос, который сказал «я ухожу». – Мне нужно осмотреть рану на голове. Можно?
Я киваю, не доверяя собственному голосу. Боюсь, что если открою рот – вылетит что-то не то. Или вообще ничего не вылетит, потому что горло сжалось так, что не протолкнуть ни звука.
Он садится рядом на кушетку – близко, слишком близко. Дерматин скрипит под его весом. Его бедро почти касается моего – сантиметр, может быть, два. Тепло его тела ощущается даже на расстоянии. Я чувствую его запах – дорогой одеколон, что-то древесное и пряное, с нотками бергамота и кедра. И под ним – его собственный запах, теплый, мускусный, мужской. Тот запах, который я узнала бы из тысячи. Тот запах, которым пахла его подушка – та, что осталась у меня и которую я так и не смогла выбросить.
Мое предательское тело мгновенно все вспоминает. Каждое прикосновение, поцелуй и проведенную вместе ночь.
Внизу живота разливается тепло – неуместное, неправильное и невозможное. Я в разбитом состоянии, в крови, в больнице – а мое тело реагирует на него так, будто ничего не изменилось. Будто он не разбивал мне сердце и не уходил.
Его пальцы – длинные, ловкие, пальцы хирурга – осторожно касаются повязки на моем виске. Прикосновение невесомое, почти нежное. Я чувствую тепло его кожи сквозь марлю. Мурашки бегут по позвоночнику.
Не реагировать. Не показывать. Не дать ему понять.
– Кто тебя осматривал?