Страница 7 из 30
Глава 5
– Кто тебя осматривал?
– Не помню, – честно отвечаю я. Голос звучит хрипло и отчужденно. Откашливаюсь. – Какой-то врач. Пожилой и с усами.
– Какой-то врач, – он хмыкает, и я слышу в его голосе тень прежнего Тимура. Того Тимура, который подшучивал надо мной за завтраком. Который смеялся так, что у меня сжималось сердце от счастья. Который мог одной фразой заставить меня улыбнуться даже в самый паршивый день. – Дай угадаю, Петрович. Он хороший, опытный, но… – пауза, – я хочу сам посмотреть. Не возражаешь?
В его голосе – что-то, похожее на просьбу и это так непохоже на уверенного, всегда знающего, что делать, Тимура, что я теряюсь.
Я мотаю головой – и тут же жалею об этом. Виски прошивает болью – острой и ослепляющей. Я морщусь, зажмуриваюсь.
– Тихо, тихо, – его ладонь ложится мне на плечо, придерживая. Теплая, тяжелая, но такая по-Надежная. Я чувствую каждый его палец сквозь тонкий бархат платья. – Не дергайся. Я держу.
И он правда держит. Как держал когда-то, когда мне было плохо. Когда я болела, плакала, грустила и когда…
Хватит.
Он аккуратно снимает повязку – слой за слоем, осторожно снимая присохшую марлю. Я смотрю на его лицо, пока он изучает рану, – сосредоточенное, серьезное. Профессиональное. Брови чуть сведены к переносице. Между ними – морщинка, тонкая, едва заметная. Раньше ее не было. Или была, а я не замечала? Два месяца. Что случилось с ним за это время? Почему он здесь, в этой глуши, а не в Москве, не в престижном Склифосовского, где у него была блестящая карьера?
Его длинные темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я никогда не понимала, почему у мужчин такие красивые ресницы, тогда как женщинам все время требуется множество дополнительных процедур. Это несправедливо.
– Неглубокая, – наконец говорит он. Голос ровный, врачебный. – Швы не нужны, но я обработаю заново. Петрович использовал старую методику. И заклею нормально, специальным пластырем. Шрама не останется.
Он говорит это так, будто это важно – будет шрам или нет. Будто его это действительно волнует.
Он встает и идет к медицинскому столику в углу. Я смотрю ему вслед – на широкую спину, на то, как двигаются мышцы под тканью рубашки при каждом движении. На узкие бедра. На длинные ноги. На то, как уверенно он двигается в этом пространстве – как человек, который знает свое дело.
Маша, соберись. Ты выглядишь как жертва катастрофы – потому что ты и есть жертва катастрофы. Хватит пялиться на бывшего.
Он возвращается с лотком, в котором лежат антисептики, ватные диски, какие-то пластыри в стерильных упаковках. Снова садится рядом. Так же близко. Так же невыносимо близко. Его колено касается моего – случайно? – и меня будто током бьет.
– Будет щипать, – предупреждает он, смачивая ватный диск чем-то резко пахнущим.
Я киваю. Осторожно, чтобы снова не разбудить боль во всем теле.
Первое прикосновение ваты к ране заставляет меня зашипеть сквозь зубы. Жжет, щиплет, глаза сами собой наполняются слезами. Он придерживает мой подбородок свободной рукой – твердо, но бережно. Его большой палец лежит на моей щеке. Так близко к губам. Я чувствую каждую линию его кожи, каждый отпечаток.
– Прости, – говорит тихо. Почти шепотом.
И я не знаю, за что именно он извиняется. За антисептик? За то, что причиняет боль? За то, что ушел? За то, что не позвонил ни разу за два месяца? За то, что разбил мне сердце и даже не оглянулся?
Или за то, что появился снова – вот так, без предупреждения, без права на защиту?
Его лицо совсем близко. Я чувствую его дыхание на своей коже – теплое, ровное. Вижу каждую его ресницу. Золотые крапинки в серо-зеленых глазах. Расширенные зрачки. Если я подамся вперед – совсем чуть-чуть, несколько сантиметров – наши губы встретятся. И я знаю, я помню, какие они на вкус. Как он целуется – сначала нежно, почти невесомо, а потом…
Эта мысль бьет меня как током. Я отвожу взгляд, резко, почти судорожно. Смотрю на небольшую елочку в углу. На плакат о профилактике гриппа – «Мойте руки! Носите маски!». На потрескавшийся линолеум. На что угодно, кроме его серо-зеленых глаз, в которых так легко утонуть.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, чтобы заполнить повисшую тишину. Голос звучит почти нормально. Почти. – В смысле, ты же был в Москве. В институте Склифосовского. Ты столько лет шел к этой должности. Ты говорил, что это твоя мечта…
Я осекаюсь. Мы много о чем говорили. Строили планы. Мечтали.
– Уволился, – он отвечает коротко, сосредоточенно обрабатывая мой висок. Не смотрит мне в глаза. – И перевелся сюда.
– Сюда? – я не могу скрыть удивления. Голос звучит почти возмущенно. – В горы? Почему?
Это не имеет смысла. Тимур был одержим своей карьерой. Хирург-травматолог, один из лучших в своем потоке. Его ждало блестящее будущее – заведование отделением, научные работы, признание. И вдруг – больница в курортном городке?
Пауза. Его пальцы на мгновение замирают на моем лице.
– Долгая история.
Голос – глухой, закрытый. Стена. Он не хочет рассказывать. Ладно. Я не имею права требовать. Мы больше не вместе. Его жизнь – больше не мое дело.
Как и моя – не его.
– Так, – он отстраняется, разглядывая свою работу. Профессиональный взгляд, оценивающий. – Голова готова. Теперь покажи руки.