Страница 28 из 30
Эпилог
Шесть месяцев спустя.
Июньское солнце заливает просторную террасу дома, который Тимур купил на окраине городка. Отсюда открывается вид на горы – те самые, где полгода назад я чуть не погибла в автокатастрофе. Но сейчас они выглядят совсем не страшными. Наоборот – величественными и спокойными, как древние стражи, охраняющие нашу маленькую семью.
Я лежу в широком шезлонге, укрытая легким пледом, несмотря на летнюю жару. Мой живот огромный – на восьмом месяце с двойней я похожа на кита, выброшенного на берег. Пельмень, который неожиданно легко перенес переезд (видимо, решил, что горный воздух полезен для его аристократической натуры), развалился у моих ног и мурлычет во сне.
Ленка сидит рядом на плетеном кресле, потягивая холодный лимонад и рассказывая очередную историю про офис. Раз в месяц она прилетает ко мне на выходные – просто чтобы убедиться, что я жива, здорова и счастлива.
А я счастлива. Неожиданно для самой себя – счастлива.
Переезд случился три месяца назад, в марте, когда стало окончательно ясно, что жить в Москве без Тимура – выше моих сил. Тот месяц, что он провел со мной в Москве, стал одновременно и испытанием, и откровением.
Он готовил мне завтраки, обеды и ужины – маленькими порциями, из тех продуктов, которые не вызывали тошноту. Возил на все осмотры, записывал рекомендации врачей, покупал витамины. Массировал мне ноги по вечерам, когда они начинали опухать. Разговаривал с моим животом, рассказывая малышам о своем дне, о горах, о том, как он их ждет.
И я поняла, что больше не могу. Не могу притворяться, что мне нужно время. Не могу делать вид, что еще не решила.
Решение было принято в тот момент, когда он впервые переступил порог квартиры с этой своей дорожной сумкой и решительным взглядом.
В итоге я сдалась. Закрыла проекты на работе, передала дела, простилась с коллегами (Вадик плакал – правда плакал, говорил, что теряет лучшего менеджера) и переехала сюда. В дом, который Тимур обустраивал с декабря. Просторный, светлый, с огромной детской комнатой, которую мы красим вместе в нейтральные бежево-мятные цвета, потому что хотели, чтобы пол детей остался сюрпризом до самого рождения.
– …а потом Вадик умудрился залить кофе на клавиатуру прямо во время презентации директору, представляешь? – Ленка смеется, и я улыбаюсь, слушая вполуха.
Мой взгляд скользит по террасе, дальше – к воротам, к подъездной дорожке. Там, на лужайке перед домом, Тимур возится с детской коляской – огромной, двухместной, которую мы купили на прошлой неделе. Он пытается разобраться с механизмом складывания, и на его лице – выражение такой абсолютной концентрации, будто он проводит сложнейшую операцию.
Рядом с ним – Ясмин. Молодая, красивая, в светлом летнем платье с длинными рукавами и легком платке, прикрывающем волосы. На руках у нее – маленький Мурад, четырехмесячный карапуз с черными волосами и огромными темными глазами, копия своего отца. Она о чем-то говорит Тимуру, показывая на коляску, и они вместе смеются над какой-то шуткой.
Полгода назад эта картина разбила бы мне сердце.
Сейчас – нет.
Потому что теперь я знаю Ясмин.
Наша первая встреча после той новогодней ночи произошла в феврале, когда я приехала сюда впервые – посмотреть дом, город, познакомиться с женщиной, которая так напугала меня тогда, на террасе отеля.
Это было… напряженно. Две женщины, обе связанные с одним мужчиной, сидящие напротив друг друга за столом, с чашками чая в руках и тысячей невысказанных вопросов в воздухе.
Мы были абсолютно разными. Во мнениях, внешности, традиция, но мы долго разговаривали, на эмоциях рассказывали друг другу о своих жизнях.
Ясмин рассказала мне о Мураде – как они встретились в университете, как он добивался ее год, несмотря на протесты ее семьи (она из более консервативной, строгой семьи, а Мурад был слишком «свободным» для их вкуса). Как они тайно расписались, и ее родители отреклись от нее. Как Мурад обещал, что они будут счастливы, что построят свою семью, что все наладится.
И как он погиб на том серпантине всего через четыре месяца после свадьбы, оставив ее беременной, одинокой и никому не нужной.
Я рассказала ей о нас с Тимуром – о наших двух годах вместе, о том, как он ушел, как я страдала, не понимая причин. О двойне, которая стала сюрпризом для нас обоих.
И где-то посреди этого разговора, между слезами и чаем, мы… подружились.
Странно. Абсурдно, но правда подружились.
У нас оказалось больше общего, чем я могла предположить. Мы обе молодые женщины, ставшие матерями раньше, чем планировали. Обе потерявшие что-то важное – она мужа, а я два месяца жизни в неведении и боли. Обе привязанные к Тимуру разными нитями – она долгом, семейными узами и памятью о брате, я любовью.
И она не хочет его. Совсем не хочет.
Это стало окончательно ясно, когда я увидела, как она смотрит на фотографию Мурада, которая стоит у нее в доме. С такой тоской, с такой любовью – с той всепоглощающей первой любовью, которая не проходит за полгода и год.
Для нее Тимур – это опора, защита, единственный человек, который не дал ей сломаться после смерти мужа. Но не объект романтических чувств.
Когда маленький Мурад родился в конце февраля, Ясмин переехала в свой дом – двухэтажный, уютный, который Тимур купил и обставил для нее, в десяти минутах ходьбы от нас. Он помог ей устроиться на работу в местную больницу – оказалось, она отличный бухгалтер с опытом работы в медицинских учреждениях. Помог найти няню для Мурада – добрую пожилую женщину с соседней улицы, у которой свои внуки уже выросли.
И Ясмин начала жить. Не просто существовать в статусе вдовы – жить.
Работать. Заботиться о сыне. Медленно, осторожно отпускать боль потери.
А мы… мы стали семьей. Необычной, странной, но семьей.
Ясмин заходит к нам два-три раза в неделю – попить чай, поговорить, попросить Тимура помочь с чем-то тяжелым (чинить кран, повесить полку, разобраться с документами). Я захожу к ней – посидеть с Мурадом, пока она на работе, принести продукты с рынка, просто поболтать о женских вещах, которые Тимур все равно не поймет.
Мы не лучшие подруги. Мы слишком разные для этого – я из Москвы, IT-менеджер, привыкшая к независимости и свободе. Она – из традиционной семьи, более консервативная, более религиозная, более… тихая.