Бывшие. Ты выбрал другую

Но мы друг друга уважаем. Понимаем. Поддерживаем, потому что несмотря на то, что Ясмин из традиционной семьи, мать Тимура тоже не особо ею рада и не имеет хороших отношений. Она вообще, как мне кажется, ни с кем не имеет хороших отношений.

Я видела ее всего несколько раз и каждый раз она давала мне понять, что я испортила ее сына, что ради меня он наплевал на традиции и делает, что хочет. Но я-то знаю, что на самом деле это не из-за меня, а из-за двух малышей, которые толкаются у меня в животе.

– Машка, ты меня вообще слушаешь? – Ленкин голос вырывает меня из раздумий.

– Конечно, – вру я. – Вадик и клавиатура.

Она закатывает глаза.

– Врунья. Пялишься на своего хирурга, как влюбленная дурочка.

– Я и есть влюбленная дурочка, – парирую я, и она смеется.

Тимур, словно почувствовав, что о нем говорят, поднимает голову и ловит мой взгляд. Улыбается – той медленной, теплой улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание. Говорит что-то Ясмин, она кивает, берет коляску (видимо, они таки разобрались с механизмом), и он идет к террасе.

– Как мои девочки? – спрашивает он, поднимаясь на террасу и присаживаясь на край моего шезлонга.

Его рука автоматически ложится на мой живот – это стало его привычкой. Где бы мы ни были, чем бы ни занимались, его ладонь постоянно тянется к моему животу, проверяя, прикасаясь, общаясь.

Как по команде, изнутри следует толчок. Сильный, отчетливый. Потом еще один – с другой стороны живота.

– Активны, как всегда, – смеюсь я. – Кажется, они там бокс устраивают.

– Мальчики, – упрямо повторяет Тимур свою любимую теорию. – Держу пари, что мальчики. Только мальчики могут так активно пинаться.

– Девочки, – не сдаюсь я. – Девочки-близняшки. Я же вижу сны – они в одинаковых платьицах бегают.

– Сны – это не показатель, – фыркает Тимур.

– Материнская интуиция – это всегда показатель, – парирую я.

– Может, по одному, – встревает Ленка. – Мальчик и девочка, и все довольны.

Тимур задумчиво смотрит на мой живот, его пальцы нежно поглаживают округлость.

– Честно? Мне все равно. Мальчики, девочки, один мальчик и одна девочка – главное, чтобы здоровые. Чтобы ты была здорова, – он поднимает взгляд на меня. – Это единственное, что имеет значение.

В его глазах столько любви, столько нежности, что мое сердце сжимается от переполняющего счастья.

Еще один толчок изнутри – особенно сильный. Тимур смеется и наклоняется к моему животу.

– Эй, эй, полегче там! Не обижайте маму. Она и так вас терпит уже восемь месяцев, между прочим.

– Они тебя слушают, – улыбаюсь я. – Только твой голос их успокаивает.

– Потому что я их папа, – с гордостью говорит он. – Они меня уже знают. Узнают мой голос. Правда же, малыши?

Он снова целует мой живот – сначала с одной стороны, потом с другой, – и что-то невероятное происходит. Толчки прекращаются. Живот, который секунду назад ходил ходуном, успокаивается.

– Видишь? – торжествующе говорит Тимур. – Они меня слушаются.

– Сейчас слушаются, – ворчу я. – А в три часа ночи они устроят концерт, и никакой твой голос не поможет.

– Зато я буду рядом, – он поднимается и целует меня в лоб. – И буду гладить тебе живот, и петь им колыбельные, пока они не успокоятся.

– Ты не умеешь петь, – напоминаю я.

– Научусь, – непоколебимо отвечает он. – Ради них научусь чему угодно.

Ленка театрально закатывает глаза.

– Всё, я больше не могу. Сейчас от вашей сахарности у меня диабет начнется. Пойду, прогуляюсь. Вас тошнит от моего одиночества, меня – от вашего счастья. Справедливый обмен.

Но она улыбается, говоря это. Встает, потягивается, целует меня в макушку и спускается с террасы, направляясь к калитке.

Мы остаемся вдвоем – вчетвером, если считать малышей. Впятером, если считать Пельменя, который лениво открывает один глаз, оценивает обстановку и снова засыпает.

Тимур ложится рядом со мной на широкий шезлонг – я уже давно заставила его купить двухместный, потому что мне нравится, когда он рядом. Осторожно устраивает меня в своих объятиях, так чтобы мой огромный живот не мешал, не давил.

Его ладонь снова на моем животе. Всегда на моем животе.

– Устала? – тихо спрашивает он.

– Немного, – признаюсь я. – Ноги ноют. Спина болит. И в туалет хочется каждые пятнадцать минут.

– Еще месяц, – он целует меня в висок. – Всего месяц, детка. Потом они будут здесь, с нами. Мы будем держать их на руках, видеть их лица, слышать их голоса.

– Их плач, ты хотел сказать, – поправляю я. – Мы будем слушать их плач. Ночами. По очереди.

– И это тоже, – соглашается он. – Но мне не терпится. Честно. Я так хочу их увидеть, Маша. Хочу знать – на кого они похожи. Какого цвета у них глаза. Есть ли у них твои веснушки на носу или мои родинки.

Я улыбаюсь, прижимаясь к нему сильнее.

– Ты будешь хорошим отцом.

– Постараюсь, – серьезно отвечает он. – Буду стараться каждый день. Для них. Для тебя.

Мы лежим в тишине, слушая звуки лета – жужжание пчел, шелест листьев, далекое пение птиц. Горы вокруг, как древние великаны, охраняют наш покой.

– Ты жалеешь? – вдруг спрашивает Тимур. – Что переехала сюда? Бросила работу, друзей, Москву?

Я думаю о его вопросе. Думаю о своей квартире, которую мы сдали (пока сдали – Тимур настоял, чтобы я ее не продавала, «на всякий случай»). О работе, которую любила. О коллегах, с которыми общалась каждый день. О Ленке, которую теперь вижу раз в месяц вместо ежедневных посиделок с вином (ну, в моем случае – с соком).

– Нет, – отвечаю я честно. – Не жалею. Это было правильное решение. Для нас. Для детей. Для… для нашей семьи.

– Даже несмотря на Ясмин? – в его голосе звучит осторожность.

– Особенно несмотря на Ясмин, – я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. – Знаешь, сначала я боялась. Думала, что буду постоянно ревновать, сравнивать, чувствовать себя второй. Но… она не моя соперница, Тимур. Она просто молодая мать, которая пытается справиться с потерей и вырастить сына одна. И ей нужна поддержка. Твоя поддержка – как брата Мурада, как опекуна. Но не как мужа.

– Она говорила тебе? – удивленно спрашивает он.