Страница 25 из 30
Глава 19
– И ты… ты женишься на ней?
– Нет, – наконец выдыхает он. – Нет, Маша. Я не женюсь на ней.
Я смотрю на него, не веря своим ушам. В его глазах – та самая боль, которую я видела в машине. Глубокая, выстраданная, настоящая.
– Но ты же сказал… закон… ребенку нужно имя…
– Я нашел другой способ, – перебивает он меня. Его пальцы чуть ослабляют хватку на моих плечах, превращаясь из тисков во что-то почти нежное. – После смерти Мурада имам назначил меня официальным опекуном для Ясмин. Я отвечаю за нее по шариату, за ее безопасность, за будущее ребенка. Но это не означает, что я обязан жениться на ней.
– Тогда почему ты ушел? – шепчу я, и слезы снова подступают к горлу. – Почему просто собрал вещи и исчез? Почему не объяснил?
Тимур закрывает глаза. Я вижу, как напряжена каждая линия его лица – челюсть, скулы, даже веки. Словно он сдерживает что-то огромное, что вот-вот вырвется наружу.
– Потому что боялся, – признается он тихо. – Потому что знал: если я расскажу тебе правду, ты попросишь поехать со мной. А я не мог тебя взять, Маша. Не в эту ситуацию. Не в этот дом, где Ясмин живет как вдова моего брата. Не в эту жизнь, где каждый день мне напоминают о долге, о традициях, о том, что я должен жениться на ней ради ребенка Мурада.
– Ты решил за меня, – мой голос звучит горько. – Просто взял и решил, что мне будет лучше без тебя. Что я не справлюсь. Что я не смогу.
– Я решил, что ты заслуживаешь большего! Большего, чем быть третьей в этом треугольнике. Большего, чем слушать шепот за спиной о том, что хирург живет с двумя женщинами. Большего, чем смотреть, как я каждый день ухожу в дом, где живет другая!
Он выдыхает резко, отпускает мои плечи и отступает на шаг. Проводит рукой по лицу.
– Я думал, ты забудешь меня. Найдешь кого-то нормального. Кого-то, кто не тащит за собой груз мертвого брата и традиций, которым сто лет. Кто-то, кто сможет дать тебе настоящую семью, а не эту… – он делает неопределенный жест рукой, – эту чертову мешанину из долга и любви.
Я молчу. Смотрю на него и впервые за два месяца вижу не того холодного человека, который собрал вещи и ушел. Я вижу Тимура. Моего Тимура. Того, кто так и не научился просить помощи. Того, кто всегда тащил все на себе. Того, кто всегда думал, что должен справляться один.
– Ты идиот, – говорю я наконец. Голос дрожит.
Он вздрагивает, словно я ударила его.
– Машенька…
– Нет, – я поднимаю руку, останавливая его. – Не «Машенька». Ты идиот, Тимур. Потому что за два года ты так и не понял самого главного. Я не та девушка, которая убежит при первой трудности. Я не та, кого нужно «защищать» от правды. И я точно не та, кто бросит человека, которого любит, только потому, что у него сложная семейная ситуация!
Слова вырываются сами, горячие и злые.
– Ты думал, что делаешь как лучше? Что «спасаешь» меня? А ты просто испугался! Испугался того, что я увижу всю эту кашу с Ясмин и уйду сама. Испугался, что я не справлюсь. Испугался довериться мне настолько, чтобы позволить принять решение самой!
– Маша, я…
– Два месяца, Тимур! – я почти кричу, и мне все равно, что мы в больнице, что нас могут услышать. – Два месяца я думала, что со мной что-то не так! Что я была недостаточно хороша, недостаточно важна, недостаточно нужна! Два месяца я пыталась понять, что я сделала не так и почему ты ушел! Я думала, что это твоя семья, мать… традиции, в конце концов!
Слезы катятся по щекам – горячие, обжигающие.
– А потом я узнала, что беременна. Двойней, как выясняется. И знаешь, что я подумала? Что ты бросил меня, потому что каким-то образом почувствовал. Что для тебя я была просто… временем. Что у тебя уже была настоящая семья с Ясмин, а я – так, развлечение на стороне.
Тимур бледнеет. Я вижу, как на его лице проступает что-то похожее на физическую боль.
– Никогда, – произносит он хрипло. – Слышишь меня, Маша? Никогда. Ты была всем. Ты и сейчас – всё.
Он делает шаг ко мне, потом еще один. Медленно, будто боится спугнуть. Его руки поднимаются, на мгновение зависают в воздухе, а потом осторожно – так осторожно – касаются моего лица. Большие ладони обрамляют мои щеки, большие пальцы стирают слезы.
– Я люблю тебя, – шепчет он, и его голос ломается на последнем слове. – Каждый день этих двух месяцев был адом. Каждую ночь я лежал и думал о тебе. Представлял, как ты спишь в нашей – в твоей – постели. Как Пельмень топчется у тебя на подушке. Как ты по утрам ругаешься с кофемашиной, потому что она опять сломалась.
Его лоб прижимается к моему.
– Я думал о том, как ты, наверное, плачешь. И это убивало меня. Убивало каждый чертов день. Но я говорил себе, что так лучше. Что короткая боль сейчас лучше, чем долгие годы мучений потом.
– Ты не имел права решать за меня, – шепчу я, но в моем голосе уже нет той злости. Только боль. Усталость. И что-то еще. Что-то похожее на надежду.
– Знаю, – его губы касаются моего лба. Легко, почти невесомо. – Знаю, детка. И если бы я мог вернуться в тот день, я бы поступил по-другому. Я бы рассказал тебе все. Дал бы тебе выбор. Но я не могу вернуться. Я могу только… – он запинается, – только умолять тебя дать мне второй шанс.
Я закрываю глаза. Чувствую тепло его рук на моем лице. Запах его кожи. Звук его дыхания. Всё такое знакомое. Такое родное и мое.
– Я боюсь, – признаюсь я тихо. – Боюсь, что ты снова уйдешь. Что в следующий раз, когда станет трудно, ты снова «решишь за меня», что мне будет лучше без тебя.
– Не уйду, – его голос звучит твердо, как клятва. – Клянусь тебе всем, что у меня есть. Клянусь нашими детьми. Я не уйду. Никогда больше.
Наши дети. Двое маленьких существ, которые сейчас спят внутри меня, не зная, какая драма разворачивается вокруг них.
– А Ясмин? – спрашиваю я, открывая глаза. – Что будет с ней? И что с твоей мамой? Разве она… примет меня?