Страница 15 из 30
Глава 12
Мир не просто остановился – он разлетелся на тысячи мелких, острых осколков, которые впились мне прямо в легкие. Дышать стало нечем. Воздух, только что пахнущий снегом и надеждой, вдруг стал затхлым и тяжелым, как в пещере.
Я смотрела на ее руку. Маленькая, изящная ладонь с аккуратным французским маникюром покоилась на округлом животе. Под тонким трикотажем нежно-голубого платья отчетливо угадывался этот холмик – символ новой жизни. Жизни, которой было уже месяцев семь, не меньше.
Семь месяцев.
А мы расстались два.
Математика – жестокая штука. Она не оставляет места для надежды. Она бьет наотмашь, обнуляя все взгляды, все осторожные прикосновения в машине, все «я обещаю все объяснить».
Она очень красивая. Светлые волосы, мягкие черты лица, сияющий взгляд – тот самый «свет материнства», о котором пишут в дешевых романах. Она выглядит счастливой и… законной.
Тимур замирает. Его руки, которые секунду назад поддерживали меня за талию, теперь висели плетьми. Я видела, как он побледнел – даже в неверном свете гирлянд его лицо стало серым.
– Маша, это не… – начинает он, но голос срывается.
– Тимурчик, ты чего застрял на морозе? – Девушка, наконец, заметила меня. Ее взгляд скользнул по моему порванному платью, по забинтованной голове, по грязным угги. В ее глазах промелькнуло искреннее сочувствие. – Ой, это же из того автобуса? Бедняжка! Проходите скорее внутрь, там тепло!
«Тимурчик».
Внутри меня что-то окончательно перегорает. Как та старая гирлянда на бабушкиной елке: короткое замыкание, вспышка – и темнота во всей квартире.
– Маша! – Ленка тут же оказывается рядом. Она не видела начала сцены, но мгновенно считывает мое состояние. Ее рука хватает меня за локоть, и в этом жесте угадывается столько силы, что я героически выстаиваю. – Так, идем. Нам нужно присесть.
– Да, – выдавливаю я. Мой голос принадлежит не мне. Это был голос робота, у которого заканчивается заряд. – Нам нужно… внутрь.
Я не смотрю на него. Я заставляю себя переставить ногу. Острая боль в лодыжке оказывается почти приятной – по крайней мере она отвлекает от той, другой боли, которая разрывает грудь.
– Маша, постой! – Тимур пытается сделать шаг за мной, но девушка (его жена? невеста? мать его ребенка?) придерживает его за рукав.
– Тимур, там Львович просил тебя заглянуть в банкетный зал, какой-то вопрос по женщине, которая приехала после аварии. Кажется, там не все хорошо…
Я не слышу окончания фразы, потому что мы с Ленкой входим в теплый, гулкий зал ресторана, где царит хаос. Веселый, предновогодний, пьяный хаос. Огромные столы ломятся от закусок, официанты порхают между гостями, а на сцене группа в блестящих пиджаках настраивает инструменты. Запах хвои смешался с ароматом жареного мяса и дорогих духов.
Нас сразу окружают коллеги. Вадик, уже изрядно «веселый», делает очередную попытку всучить мне бокал, но Ленка гаркает на него так, что он едва не роняет шампанское на пол. Нас усаживают в дальнем углу, на мягкие диваны. Кто-то приносит плед, кто-то – горячий чай.
– Маш, посмотри на меня, – Ленка присаживается передо мной на корточки, закрывая собой весь этот праздничный шум. – Ты как?
Я смотрю на свой чай, который мне принесли, на отражение огней диско-шара, висящего под потолком. Красный. Синий. Зеленый.
– У нее очень большой живот, Лена.
Голос звучит глухо. Ленка замирает. Она оборачивается, выискивая в толпе Тимура и ту блондинку.
– Семь месяцев, – добавляю я. – Значит, когда он жил со мной… когда он планировал наше будущее… когда он говорил, что я – единственная…
Я запинаюсь. Рука непроизвольно ложится на мой собственный живот. Там, под слоем бархата и кожи, спрятана крошечная тайна. Моя тайна. Которая теперь кажется огромной ошибкой. Огромной, болезненной насмешкой судьбы.
– Вот же тварь, – шипит Ленка. – Машка, я сейчас пойду и…
– Не надо. Пожалуйста.
Я закрываю глаза. Перед веками все еще стоял его профиль в машине. Его рука на моем колене. Его шепот: «Я обещаю…».
Обещать он должен уже не мне, а ей. По праву первенства ей положено куда больше, чем мне.
Теперь мне становится интересно, откуда у него было время? Откуда у него было столько времени, чтобы, черт возьми, встречаться с кем-то еще?
И что он хотел объяснить? Как он успешно совмещал две семьи? Или как он благородно ушел от меня, когда понял, что «там» ребенок уже скоро родится, а «тут» – даже не запланирован?
До Нового года оставалось пять минут.
Зал затихает. Ведущий выходит на сцену, призывая всех наполнить бокалы. Люди встают, начинают разговаривать, смеяться и обниматься.
– Пять! – кричит зал.
Я чувствую себя призраком на этом празднике. Инородным телом в этом мире радости.
– Четыре!
Где он сейчас? Целует ее? Обещает, что в новом году у них все будет хорошо?
– Три!
Я медленно встаю. Нога ноет, но мне было все равно. Мне нужно выйти. Прямо сейчас. Воздуха не хватало, стены давили.
– Два!
– Маша, ты куда? – Ленка пытается меня удержать, но я мотаю головой головой.
– Отойду в дамскую комнату. Я скоро.
– Один! Ура-а-а-а!
Зал взрывается криками, звоном стекла и звуками хлопушек. Откуда-то сверху сыпется золотое конфетти. В этой неразберихе я выскальзываю через боковую дверь, ведущую на террасу. Правда, стоит мне выйти, как тут же хочется зайти обратно, потому что здесь я вижу их. Она стоит, точно так же держа его за руку, как и там. Собственнически, не желая отпускать.