Страница 14 из 30
Глава 11
После аварии, после крови, после больницы – это кажется нереальным. Слишком красивым. Слишком правильным.
Машина останавливается. Костя, Инна и Ленка выходят, что-то весело обсуждая. Их голоса звенят в морозном воздухе. Хлопают двери.
Я тянусь к дверной ручке – пора выходить, присоединяться к живым, делать вид, что все в порядке. Но Тимур останавливает меня жестом – поднимает руку, будто хочет прикоснуться, но не касается.
– Подожди.
Одно слово. Тихое. Просящее почти.
Он выходит, обходит машину – я слышу хруст снега под его ботинками – и открывает мою дверь. Снежинки врываются внутрь, холодные и мокрые. Он стоит передо мной – высокий, темный силуэт на фоне золотого света – и протягивает руку.
– Давай помогу. На каблуках ты туда точно не дойдешь. – Его голос – мягкий, почти нежный. – Тем более с больной ногой.
Я смотрю на его руку – большую, сильную, с длинными пальцами хирурга. Вены на тыльной стороне ладони. Костяшки, которые я когда-то целовала. Линии на ладони, которые я изучала ночами, когда он спал.
Потом поднимаю взгляд на его лицо.
Снег падает на его темные волосы – тает, превращаясь в капли. На плечи пальто, которое он накинул поверх халата, – темно-серое, кашемировое, дорогое. В свете гирлянд его глаза кажутся почти зелеными – глубокими, как лесное озеро. На ресницах – снежинки.
Он ждет. Терпеливо, спокойно. Его рука не дрожит.
Моя – дрожит.
Я вкладываю свою ладонь в его.
Его пальцы смыкаются вокруг моей руки – бережно, но крепко. Надежно. Тепло его кожи проникает в мою, разгоняя холод. Он сжимает – один раз, коротко, – и помогает мне выбраться из машины.
Моя нога протестует, когда я ступаю на снег – острая боль прошивает от щиколотки до бедра. Я шатаюсь, хватаюсь за дверь машины, чтобы не упасть.
Он тут же подхватывает меня – одной рукой за талию, второй придерживая за плечо. Прижимает к себе, стабилизирует.
– Опирайся на меня.
Это не просьба. Приказ. Мягкий, но непреклонный.
Я опираюсь. У меня нет выбора.
Его тело рядом – теплое, твердое, надежное. Я чувствую его бок, его ребра, жар его тела сквозь пальто. Он пахнет снегом, холодом и своим одеколоном. Его рука на моей талии – широкая ладонь почти полностью обхватывает меня – уверенная, собственническая почти. Как будто он имеет право.
Как будто ничего не изменилось.
Это не тот Тимур, которого я знала.
Тот Тимур был закрытым с чужими. Сейчас же мы никто друг другу. Холодным. Дистанцированным даже в близости. Тот Тимур держал дистанцию – эмоциональную, физическую. Тот Тимур никогда не помогал выйти из машины – мимолетным девушкам.
Этот Тимур – другой…
Заботливый. Внимательный. Нежный почти. Открытый – насколько это возможно для него.
Что произошло за эти два месяца? Что сломало его? Что изменило?
Или он просто не изменил ко мне своего отношения?
Или… или он всегда был таким, а я не видела? Или он стал таким – без меня?
Мы делаем несколько шагов к крыльцу. Снег скрипит под ногами – под моей одной ногой и его двумя. Я ковыляю, он поддерживает. Музыка становится громче – джазовое попурри новогодних хитов.
Я останавливаюсь, не дойдя до крыльца. Он замирает рядом, смотрит вопросительно. Его брови сходятся к переносице.
– Ты в порядке? Больно?
Снежинки падают на мои ресницы – я моргаю, и они тают. На щеки – холодные слезы, которые не являются слезами. На губы – я слизываю их языком, чувствую вкус зимы.
Музыка из ресторана звучит приглушенно. Кто-то играет на саксофоне что-то медленное, тягучее, полное тоски.
Ленка машет мне с крыльца – нетерпеливо, призывно. «Давай уже!» – кричит она. Но я не двигаюсь.
– Маша?
Я смотрю ему в глаза. Прямо. Без страха – или притворяясь, что без страха.
Серые с зелеными крапинками. Эти крапинки – как осколки бутылочного стекла на солнце. Глаза, в которые я когда-то могла смотреть часами. Глаза, которые снились мне Два месяца. Глаза, которые закрывались, когда он целовал меня. Глаза, которые отводились, когда он говорил «я ухожу».
Вопрос вырывается сам – я не планировала его задавать, не хотела, но слова живут своей жизнью:
– Кто тебя подменил, Тимур?
Он замирает. Его рука на моей талии напрягается – я чувствую, как каменеют его пальцы.
Снег падает между нами – тысячи белых точек, танцующих в свете гирлянд. Мир вокруг – музыка, смех, огни – отступает куда-то далеко.
Только мы.
Только этот вопрос.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты, – я делаю жест рукой – неопределенный, охватывающий его всего. – Машина. Рука на колене. «Ты укачиваешься на заднем». То, как ты… – я сглатываю. – То, как ты касался меня. Как смотришь. Это не ты. Точнее, сейчас мы чужие и ты никогда бы не был так любезен с чужой женщиной…
– Маша…
– Тот Тимур, которого я знала, – я не даю ему вставить слово, – никогда не вел себя так. Никогда. Он был… он держал дистанцию со всеми. Всегда. Даже когда мы были вместе. А потом ушел – без объяснений, без… – голос срывается. – И вдруг ты здесь. В глуши. Заботишься обо мне, как будто… как будто… Все еще…
Я не могу закончить.
Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать – он не ответит. Отпустит меня, развернется, уйдет. Как тогда.
Но он не отпускает.
– Маша, – его голос – тихий, хриплый. – Я… – Он закрывает глаза на секунду. Снежинки падают на его веки. – Не здесь, хорошо?
– А где? И когда? – мой голос звенит. – Когда, Тимур? Еще два месяца? Или года?
– Сегодня. – Он открывает глаза, и в них – боль. Настоящая, глубокая, такая, что у меня перехватывает дыхание. – Сегодня, Маша. Я обещаю. После боя курантов. После всего этого, – он кивает на ресторан. – Я все объясню. Все…
Он не успевает договорить. В этот момент к нему подлетает девушка. Она прыгает ему на шею сразу же и целует в щеку, а затем говорит:
– Я так соскучилась, не представляешь.
Она говорит это, а потом я замечаю, как ее рука ползет по животу. Большому, не такому, как мой. На вид шести- семи-месячному.
Мне становится все понятно без слов.