Бывшие. Ты выбрал другую

Глава 10

Пальцы… Они скользят по моей коже так медленно. Так осторожно. Так… намеренно? Обводят лодыжку – там, где начинается синяк, – едва касаясь. Проверяют отек, да, но это прикосновение – я знаю его руки, я помню их – не совсем врачебное. Это прикосновение мужчины, который знает мое тело. Который изучал его часами. Который помнит каждый изгиб, каждую чувствительную точку.

Я закусываю губу, чтобы не вздохнуть. До крови. Чувствую металлический привкус на языке.

Его большой палец чертит маленький круг на внутренней стороне моей лодыжки – там, где кожа особенно нежная, особенно тонкая. Там, где бьется пульс. Почти невесомо. Как раньше.

Как раньше, когда мы лежали в постели – ленивым воскресным утром, никуда не торопясь – и он рисовал узоры на моем теле. Бездумно, рассеянно. Круги, спирали, линии. На животе, на бедрах, на щиколотках. Я лежала, закрыв глаза, и таяла под его руками, как мороженое на солнце.

Мурашки бегут по всему телу – от лодыжки вверх, по голени, по бедру, по позвоночнику. Волоски на руках встают дыбом. Я чувствую, как твердеют соски под тонкой тканью платья – и молюсь, чтобы он не заметил. Чтобы никто не заметил.

Это безумие. Мы в машине. Сзади – люди. Мы расстались Два месяца назад. Я не должна так реагировать.

Но мое тело – мое глупое, предательское тело – реагирует.

– Отек спал, – говорит он наконец. Голос чуть хриплый, ниже, чем обычно. – Хороший знак.

Он снова убирает руку. Возвращает на руль. Обе руки на руле. Правильно, безопасно, нейтрально.

Но воздух в машине – заряженный, наэлектризованный. Между нами – невидимое поле, натянутое до предела. Я чувствую его кожей. Чувствую, как он не смотрит на меня. Чувствую, как напряжены его плечи под тканью пальто.

Я украдкой смотрю на него – скосив глаза, чуть повернув голову, чтобы не было заметно. Его профиль – четкий, как вырезанный из камня. Прямой нос, упрямый подбородок, эта его резкая линия челюсти, которую хочется обвести пальцами. Свет фар встречных машин время от времени освещает его лицо – вспышки света и тени, – и я вижу напряженную линию челюсти, сжатые губы. Желвак на скуле.

Ему тоже непросто.

Почему-то от этой мысли мне становится легче. Злорадство? Может быть. Или что-то другое. Облегчение, что не только я схожу с ума. Что не только я чувствую это напряжение, этот ток между нами, этот голод.

– О, смотрите, какая елка! – восклицает Инна сзади, и я вздрагиваю от неожиданности. Почти забыла, что мы не одни.

Я поворачиваюсь к окну, благодарная за возможность отвлечься. На площади маленького городка – она, наверное, главная и единственная – стоит огромная, вся в огнях, живая ель. Такая высокая, что верхушка теряется в снежной пелене. Тысячи лампочек – золотых, красных, синих – мигают и переливаются. Под ней – фигуры Деда Мороза и Снегурочки, чуть облезлые, но все равно волшебные. Рядом суетятся дети – несмотря на поздний час, несмотря на метель – бегают, лепят снежки, визжат от восторга.

Новый год. Несмотря ни на что – Новый год.

В груди что-то сжимается – теплое, щемящее. Детство. Ожидание чуда. Вера в волшебство.

– Красиво, – говорю я тихо. Голос дрожит.

– Да, – отвечает Тимур.

И почему-то мне кажется – я чувствую это кожей, затылком, – что он смотрит не на елку. Что его взгляд – на мне. На моем отражении в стекле.

Я не оборачиваюсь. Не могу.

Дорога петляет вверх, все круче и круче. Серпантин. Теперь я понимаю, почему автобус не справился – повороты крутые, почти слепые. Снег валит стеной – такой густой, что фары выхватывают только несколько метров впереди. Видимость почти нулевая. С одной стороны – скала, с другой – темнота, и где-то там, внизу – пропасть.

У меня холодеют руки. Я непроизвольно хватаюсь за ручку на двери.

Но Тимур ведет уверенно, спокойно. Никакой паники, никакой суеты. Руки расслаблены на руле, движения плавные, точные. Он притормаживает перед поворотами, выравнивает на прямых. Будто всю жизнь ездил по этим серпантинам.

Я смотрю на его руки – сильные, надежные – и чувствую, как отпускает паника. Он не даст нам упасть. Он справится. Он всегда справлялся.

– Ты давно здесь? – спрашиваю я, не удержавшись. Голос звучит почти нормально. Почти.

– Месяца полтора, – повторяет он то, что сказал в больнице. Не смотрит на меня, следит за дорогой. – Привык.

– Нравится?

Пауза. Долгая, тяжелая. Дворники мерно ходят по стеклу. Снег бьется о капот.

– Нравится, – наконец отвечает он. Медленно, будто взвешивая каждое слово. – Тихо. Спокойно. Люди хорошие. Работа интересная – сложные случаи, травмы горнолыжников. И… – он запинается. – И далеко от Москвы.

Далеко от Москвы.

Далеко от меня?..

Я не спрашиваю. Не могу спросить – почему ему нужно было уехать далеко от Москвы. Что случилось. Почему он бросил карьеру, которую строил десять лет. Почему здесь, в этой глуши, а не где-нибудь в Европе, в Америке – он же мечтал о стажировке в Германии.

Не сейчас. Не здесь. Не при всех.

Может быть, никогда…

– Приехали! – объявляет Костя, и его голос звучит как избавление.

Я поднимаю глаза – и забываю дышать.

«Сосновый бор» – это… это сказка. Настоящая, ожившая сказка.

Деревянный терем о трех этажах, весь – от фундамента до крыши – увитый гирляндами. Тысячи огней мерцают в темноте, отражаясь от снега, создавая вокруг здания золотистое сияние. Огромные панорамные окна светятся теплым янтарным светом, и сквозь них видны силуэты людей – танцуют, смеются, поднимают бокалы. Доносится музыка – что-то джазовое, праздничное, с медными духовыми.

На крыльце – широком, с резными перилами, засыпанном снегом – стоят фигуры оленей, тоже светящиеся изнутри. Они поворачивают головы – механизм? – и смотрят на нас стеклянными глазами. Над входом – надпись «С Новым годом!» из неоновых букв, и восклицательный знак мигает, как будто подмигивает.

Ели вокруг – настоящие, живые, огромные – тоже увиты гирляндами. Снег искрится в их свете, как россыпь бриллиантов.

Сказка. Я попала в сказку.