Страница 39 из 59
Петер приехал. Это хорошо и плохо.
Хорошо, потому что ее собственные позиции укрепляются. Плохо, потому что он явно не тот испуганный забитый мальчик, о котором она получала столько донесений. Молодой, красивый, статный, уверенный в себе. По такому барышни будут рыдать и вздыхать ночами.
Доклад командующего.
Петер разворачивает своего огненного коня и громогласно приветствует:
— Здорово, братцы!
Ответное бодро-радостное:
— ЗДРА-ВИЯ-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-КО-РО-ЛЕВС-КОЕ-ВЫ-СО-ЧЕСТ-ВО!!!
А вот это плохо. Конечно, ей доносили, что молодой герцог усиленно учил русский и шведский. Но слишком хорошо он говорит по-русски. Сказано мало слов, но уже ясно, что языком будущий наследник владеет вполне пристойно.
Еще хуже, что он может найти отклик в сердцах гвардии.
Вон как уверенно и красиво объезжает на своем золотом коне, приветствуя построенные полки.
Он им явно нравится.
Нельзя его подпускать к армии. Никак нельзя.
Меж тем, церемония на площади окончена, и Петер, спешившись, идет по ковровой дорожке к дворцу.
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года
Шетарди стоял в числе прочих почетных гостей в Тронном зале в ожидании герцога Карла Петера Ульриха.
А вот и он.
Свита, все, как полагается. Торжественная встреча.
За герцогом несут подарки императрице.
Скользящий скучающий взгляд. И вдруг..
ТАКАЯ ЗНАКОМАЯ ШКАТУЛКА!!! ШКАТУЛКА ДЕ БРИЛЛИ!!!
Ах ты ж..
Шетарди чуть не выругался вслух..
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года
— Ваше императорское величество, благодарю вас за приглашение посетить Россию. Это честь для меня.
Склоняю голову. Царица кивает в ответ.
— Герцог, рада вас приветствовать в России. Хорошо ли доехали? – говорит она на немецком.
Вновь моя голова склоняется в приветствии.
— О, благодарю вас, ваше императорское величество. Все благополучно. Россия – прекрасная и удивительная страна, – отвечаю ей на русском.
Дипломатический политес. Но я не мог не отметить, что императрица с удивлением слушает мою русскую речь.
Тетушка развела руки, мы, как принято, троекратно обнялись. Не перегибаю ли я палку?
Все может быть. Все может быть..
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МАЛАЯ ГОСТИНАЯ. 1 (12) февраля 1742 года
Что ж, официальный приветственный обед позади. Мы посидели часик, что называется, «на камеру», в узком кругу, поговорили «о погоде». На «аглицкий манер» всего две перемены блюд. От принимающей стороны были Елисавета Петровна и известный молчун канцлер Правительствующего Сената Алексей Черкасский, так что допущенному со мной к высочайшему столу Берхгольцу и поговорить было не с кем. Зато разговор шел на русском. Выросший в России Фридрих Вильгельмович знал его хорошо и был представлен моим учителем. Чин его был выше, чем у фон Брюммера, к тому же тот с дури показал на днях фон Корфу оспины, за что и был оставлен пока в Ропше на карантине. К нашей радости и его неудовольствию. Ничего, пусть знает свое место. Крамера и Бастиана, стороживших мои подарки, в столовую не пустили. Я успел перекусить рябчиком с «икрой заморской» и поданными к Токайскому вину профитролями. Ерунда, в общем. Я этим «голубем» и пироженками с грибами и печеночным паштетом не наелся. Не особо стесняясь, я попросил чаю, на что тетушка что-то сказала лакею, заметив, что чай ждет меня позже. Пришлось пригубить Токайского «за компанию» под внимательным взглядом родственницы.
Понятно, что в центре внимания и комплиментов были ея императорское величество, но и на меня косились тоже, что очевидно. И тетушка, кажется, внимавшая каждому моему жесту и слову.
Ничего. Отулыбался по полной.
Присутствующие возрадовались.
Наконец императрица меня плавно похитила, и мы, оставив наших сотрапезников, перешли в другую гостиную. Какую? Бог весть. Я не знаток Эрмитажа, да и Зимний дворец, каким я его знаю, даже не в проекте. Комната велика, но не зала. Там нас уже ждет столик, на котором чайники, разные чаи и всякие вкусности к чаю. Вижу, на чае в Зимнем дворце не экономили. Чай не придорожная таверна.
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СВЕТЛЫЙ КАБИНЕТ. 1 (12) февраля 1742 года
— Петер или лучше Петр?
Лью хозяйке и себе из молочника сливки, наливаю заварку и кипяток. Киваю. Ожидаю встречного кивка.
Отпиваю чай.
— Если на то будет воля вашего величества, то я бы предпочел именоваться Петром. Мы в России, да и честь для меня носить имя моего великого деда.
Кивок.
— Похвально. Вы хорошо говорите по-русски.
— Я стараюсь, ваше величество.
— У кого учились?
— У Фридриха Вильгельмовича Берхгольца в основном, – отвечаю.
— Фридрих, конечно, вырос в России и говорит изрядно, но у него явно немецкий акцент, – констатирует императрица.
Беру кремовый кусочек сахара. Тростниковый. Другого пока нет. Мочу его. Прикусываю. Запиваю.
— А, вы о манере? Так к нам, бывало, купцы в Киль заходили. Удавалось пару раз беседовать.
Тетка кивает.
— Ну, манеры у тебя точно смесь аглицких с нижегородскими, – говорит она размеренно и повторяет манипуляцию с сахаром вслед за мной.
Киваю. Удобная для меня версия. Но вижу не все объясняет.
— К нам и с Севера купцы заходили, и малороссы были, – мучу воду я, – пришлось даже себе словарик и грамматику самому составлять.
— Русскую грамматику? Не ее ли ты хочешь мне презентовать? – интересуется Елизавета с улыбкой.
— Не ее, тетушка. Вижу, что говорят здесь по-иному, – произношу, ставя чашку на стол, – но подарки более приятные велите подавать?
— Велю! – говорит императрица, отставляет фарфоровую чашку и звонит в колокольчик.
Появляется арап высочайшего двора, и хозяйка дает повеление.
Поклон.
Бастиан вносит шкатулку. В ней только письма, два су и самый маленький перстень из там бывших.
— О какая прелесть! – восклицает Елисавета Петровна.
Беру у Бастиана ларец, благодарю и приказываю уходить, глядя на тетушку. Та кивком подтверждает. Двери закрываются.
Снимаю с шеи ключик, отдаю его императрице.
Та с интересом открывает подарок. Видит письма. Что-то темное пробегает по лицу императрицы. По капелькам пота вижу, что кровь прилила к лицу. Под румянами изменение цвета не уловить.
Но кровь. Кровь..
Вопросительно смотрит на меня.
— Письма одного француза, встреченного нами в Берлине, – объясняю я, – упокой Господь его душу.