Страница 5 из 79
Глава 4
Утро встретило меня серым небом и нервной дрожью в животе, которая больше напоминала не бабочек, а целое осиное гнездо, устроившее внутри бурную вечеринку. Я спустилась к завтраку, надеясь перехватить булочку до того, как отец начнет читать нотации, но за столом сидела только мать — и это было настолько необычно, что я замерла на пороге, пытаясь осмыслить увиденное.
Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Под глазами залегли тени. Платье сидело мешком, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Перед ней стояла остывшая чашка чая, которую она гипнотизировала взглядом, точно пыталась разглядеть на дне не только чаинки, но и ответы на все вопросы мироздания, смысл жизни и, возможно, расписание ближайшего бала.
— Маменька? — осторожно позвала я, присаживаясь рядом. От нее пахло то ли лекарством, то ли какой-то травой. — Вы не спали?
Матушка вздрогнула и посмотрела на меня.
— Серена, — сказала тихо, голос дрогнул, — я хочу поговорить с тобой до твоего отъезда.
У меня внутри все сжалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Я надеялась избежать этого разговора. Мать никогда не была со мной откровенна — она всегда говорила загадками и недомолвками, будто боялась, что стены имеют уши, а каждое слово может быть использовано против нее (что по сути и было). Она была как запертая комната, в которую я никогда не имела ключа. Но сегодня…
— Я слушаю, маменька.
Она сделала глоток чая, поморщилась и отставила чашку в сторону.
— Ты едешь в поместье графа Рошфора, дорога дальняя, подготовка к церемонии займет какое-то время, но он обещался все устроить сам, — начала она, глядя куда-то сквозь меня, в стену, — Ты будешь его женой. И я хочу, чтобы ты знала… кое-что о замужестве.
Я внутренне приготовилась к нравоучениям о том, что женщина должна терпеть, быть покорной, угождать мужу и не жаловаться. Уже открыла рот, чтобы кивать в такт ее словам и думать о своем, но…
— Если он будет тебя бить — ударь в ответ.
— Что? — переспросила я. Может быть, в утренней тишине мне почудилось? Или я все еще сплю, и это просто странный сон перед свадьбой?
— Не дай ему сломать себя, — продолжила она, — Я позволила твоему отцу сделать это со мной. Я думала, что покорность — это добродетель. Что терпение — это долг женщины. Что улыбка сквозь боль — это благородно. Но я получила в награду только двадцать лет молчаливых ужинов, одиночество в собственной спальне и мужа, который смотрит на меня как на мебель. Как на кресло, которое стоит в углу и не требует внимания, пока не сломается.
Я молчала. Воздух в комнате загустел. Я боялась спугнуть этот момент откровения, боялась, что, если я скажу хоть слово, мать снова закроется, спрячется за маской покорной герцогини, и я больше никогда не увижу эту женщину — живую, настоящую, полную гнева и боли.
— Когда я выходила за твоего отца, — ее голос стал тише, — мне говорили: «Будь послушной, не перечь, уважай мужа». И я слушалась. Я глотала обиды, я молчала, когда хотелось кричать, я улыбалась, когда хотелось плакать. Я научилась быть удобной. Я стала идеальной. — Она горько усмехнулась, — И стала призраком в собственном доме. Меня не видят. Меня не слышат. Я просто часть интерьера, которую время от времени вывозят в свет, чтобы показать, что у его светлости есть жена.
Я протянула руку и накрыла ее ладонь своей. Пальцы матери были холодными и тонкими, с выступающими венами — руки женщины, которая слишком долго сжимала их в безмолвной ярости. Она вздрогнула, на ее глазах выступили слезы и повисли на ресницах, не позволяя себе спуститься дальше.
— Я не хочу такой судьбы для тебя, Серена. Ты умнее меня. Ты смелее. У тебя есть характер, который ты не боишься показывать. Не дай ему угаснуть в этом браке. — Она сжала мои пальцы. — Рошфор — старик. Мужчина в его возрасте… непредсказуем. Если с ним что-то случится после вашей свадьбы — ты станешь вдовой. И это не самое страшное, что может произойти с женщиной. С его землями, с его титулом — ты получишь свободу. На какое-то время от тебя отстанут… а потом…
Она замолчала. Я смотрела на нее и впервые понимала, что моя мать — не просто «маменька», не просто бледная тень за обеденным столом. Она была женщиной, которая когда-то мечтала, хотела, надеялась. И которую медленно, год за годом, гасили, как свечу, прикрывая ее от ветра, пока она не зачадила и не погасла.
— Маменька… — начала я, но она перебила меня, достав из складок платья небольшую книжечку в потертом кожаном переплете.
— Возьми, — она протянула ее мне, — Это мой дневник. Я вела его все эти годы. Здесь написано все: как я пыталась быть идеальной женой, как я сходила с ума от одиночества, как я ненавидела каждую минуту своей жизни в этом доме. И… еще кое-что… — она запнулась. — Прочитай. Это… надеюсь, это пригодится, и все будет так, как будет.
Я взяла дневник дрожащими руками. Он был теплым.
— Маменька, я не знаю, что сказать…
— Ничего не говори, — она покачала головой и вытерла слезы уголком рукава, — Просто обещай мне, что не позволишь никому стереть себя в порошок. Что ты будешь бороться за свое счастье, за свое тело и за свою душу. И не станешь призраком, как я. Обещай мне, Серена. Обещай, что будешь жить по-настоящему.
Я сжала дневник сильнее.
— Обещаю, — твердо сказала я. — Спасибо, маменька. За все. За этот разговор. За дневник. За то, что рассказали мне правду.
Она кивнула.
— Иди. Давай же… тебе нужно собирать вещи.
Я встала из-за стола, спрятала предмет в складках платья, прижимая его к себе, как самое ценное сокровище, и направилась к двери.
На пороге я все-таки оглянулась.
Мать встала у окна и смотрела на сад, где под дождем мокли кусты роз. Капли стекали по стеклу, искажая ее силуэт, делая его размытым, почти нереальным. Она казалась такой хрупкой и одинокой, что у меня сжалось сердце до боли. Серая, невзрачная фигура на фоне серого, дождливого утра. Она выглядела так, будто растворилась в этом пейзаже и вовсе стала его частью. Но ведь у нее тоже когда-то была жизнь. Со своими мечтами и надеждами. Со своими желаниями и болью…
«Я ее… выходит, никогда и не знала», — пронеслось в голове.