Страница 29 из 79
Глава 17
В тот день мы так и не поговорили.
Нет, не потому, что он снова сбежал, не потому, что я случайно оскорбила его каким-нибудь неловким вопросом, и не потому, что между нами пробежала чёрная кошка в лице Майло, который, кажется, считал своим долгом вмешиваться в наши разговоры в самые неподходящие моменты. Просто после ужина, когда мы поднялись в башню смотреть на звёзды, Адриан вдруг стал клевать носом так отчаянно, что я испугалась, как бы он не свалился вниз.
От выпитой крови его щеки порозовели, набирая здоровый оттенок вместо серой бледности, которая так напугала меня, глаза перестали проваливаться, и даже его голос звучал более твёрдо, без той хрипотцы, которая появлялась, когда он был совсем обессилен. Но организм, измотанный шестью днями голодовки и бессонницы, требовал отдыха, и никакие уговоры не могли его обмануть. Он боролся со сном, как воин с невидимым противником, но силы были неравны.
— Ты спать хочешь, — сказала я, глядя, как он борется с зевотой, прикрывая рот ладонью, и как его ресницы опускаются всё ниже, — Иди. Мы поговорим завтра. Никуда не денемся.
— Не хочу я спать, — возразил он, но его разноцветные глаза — золотой и серебряный — уже слипались, и он моргал слишком часто, пытаясь прогнать дремоту.
— Адриан. Ты сейчас упадёшь с этой башни. А лететь тут высоко. Я не собираюсь объяснять Грете, почему её хозяин разбился насмерть, пытаясь доказать, что он бодр и свеж.
— Я вампир. Я не калечусь, — возразил он.
— Тогда у тебя будет очень неловкое утро, когда ты проснёшься в куче хвороста внизу, с переломанными костями и чувством собственного достоинства. Иди. Я никуда не сбегу. Обещаю. Только посмотрю еще немного на звезды. И тоже спать.
Он нехотя поднялся — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, — подошёл ко мне, поцеловал меня в лоб — быстро, будто украл, будто боялся, что я откажусь, — и исчез в темноте коридора, оставив после себя лишь шорох шагов на каменных ступенях.
Я осталась на башне одна, облокотившись на холодный каменный парапет, смотрела на звёзды, рассыпанные по чёрному бархату неба, как алмазы на траурном платье, и улыбалась как полная дура. Ветер трепал волосы, холод пробирался под платье, но внутри было тепло — так тепло, что я чувствовала, как это тепло разливается по венам, согревая каждую клеточку тела.
«Влюбилась, — подумала я, глядя на луну, которая висела низко над горизонтом, словно подглядывала за мной. — Влюбилась в проклятого вампира. В принца, который пьёт кровь и не чувствует вкуса яблок. В человека, который держит меня за руки и смотрит так, будто я — единственное чудо в его мрачном замке. Маменька будет просто в восторге! Или в ужасе… Скорее всего второе».
Я ещё постояла несколько минут, вдыхая горный воздух, слушая тишину, нарушаемую только отдалённым уханьем совы, и наконец спустилась вниз. Пошла в свою комнату, разделась, скользнула под прохладные простыни, и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, впервые за много дней. Словно само это место давало мне разрешение отдохнуть.
А утром началась обычная жизнь.
* * *
Следующие несколько дней прошли… обычно. Настолько обычно, насколько вообще может быть обычным существование в замке проклятого принца, где по коридорам бродит наглый кот с именем простого булочника, а в подвалах, по слухам, хранятся амулеты, способные уничтожить половину королевства. Но в бытовом смысле — да, всё вошло в некую колею. Настолько ровную, что я начала подозревать неладное. Потому что когда жизнь становится слишком спокойной — жди беды. Этот закон я усвоила ещё в детстве, когда нянька говорила: «Тихая вода — самая опасная, барышня».
Адриан не избегал меня. Только был занят. Реально занят, до такой степени, что я чувствовала себя виноватой за то, что вообще существую и отвлекаю его от дел. Его кабинет, который я до этого видела только закрытым — массивная дубовая дверь с медной ручкой в виде волчьей головы, — теперь постоянно дымился (камин, не иначе), а за дверью слышались его шаги — быстрые, энергичные, — и голос: он с кем-то говорил, отдавал распоряжения, чертыхался так виртуозно, что я краснела даже через стену.
Грета, которую я поймала в коридоре с огромной стопкой бумаг, чуть ли не до подбородка, объяснила, что за шесть дней отсутствия накопилось много дел. Под «много» она подразумевала «вагон и маленькую тележку». Проверка замковых счетов. Переписка с управляющим. Решение вопросов с поставками продовольствия — оказывается, мука для круассанов не приходит сама собой, её нужно заказывать, оплачивать и проверять качество. Разбор жалоб от арендаторов, фермеры сетовали на неурожай, на сломанные плуги и на то, что соседский козёл съел их капусту. И многое другое.
— Принц вообще-то сам всем занимается, — сказала Грета, — Он не доверяет наёмным управляющим. Говорит, что они только и делают, что воруют и строят козни. Да и чужаков в замке он не терпит. После того, что случилось с его матерью… — она запнулась, замолчав на полуслове, и я решила пока не лезть в эту тему.
— И что, он всё это делает один? — спросила я, чувствуя, как у меня самой начинают болеть плечи от одной мысли о таком объёме работы.
— Ну, мы помогаем, чем можем. Дядя Ганс отвечает за кухню, я — за бельё и чистоту, старый Хью следит за вином и подвалами. А всё остальное — на нём. Плюс налоги, плюс армия и магическая защита. Он не только принц, он ещё и главный маг замка. И хранитель границы. И судья для местных споров. И, кажется, ещё и главный утешитель для всех, кто приходит к нему с проблемами, хотя он этого терпеть не может.
Я посмотрела на дверь кабинета, за которой вампир что-то сердито диктовал невидимому писцу, и почувствовала укол совести. Такой острый, что я даже поморщилась. Я тут страдала от неопределённости, от желания увидеться, от того, что он не уделяет мне внимания, а он, оказывается, разгребал последствия своего шестидневного затворничества, в которое, между прочим, угодил из-за меня. Или не из-за меня?
— Передай ему, что я пришлю чай, — сказала я Грете, решив, что хотя бы так могу выразить свою заботу. — Или лучше… что он там пьёт? Кроме крови, я имею в виду.
— Кровь, ваша светлость, лучше всего, — Грета улыбнулась. — Но чай он тоже любит. Не чувствует вкуса, так что пьёт его ради тепла.
Я кивнула и отправилась на кухню, чувствуя, как в груди разрастается странная смесь нежности и решимости.