Цена веры

Глава 9

Сарано

Выйдя за границы освещённого коридора, я почувствовала себя лучше.

Мне никогда не было страшно в темноте, но обычно я и на мыслях о комфорте себя не ловила.

Кажется, возникли они исключительно в пику идее, высказанной Рикардо.

Вспоминать не хотелось, но забыть было нельзя. Крушение фантазий, лелеемых мной на протяжении десятилетия, не были поводом забывать об обязанностях.

Даже если первоначальной причиной, зачем стремилась я ко всему этому, был Рикардо.

Это было давно.

Как и влюблённость, на самом-то деле. Почему она не забылась за эти годы? Почему вросла в меня так глубоко, что даже сейчас, даже услышав, с какими целями приехал иерофант, я не могу её вырвать?

Я решила, что подумаю об этом после.

Моё «решение» ни на что не повлияло. Разум, впервые за долгий срок, отказывался подчиняться, и вплоть до самых покоев Кадана я продолжала думать совершенно не о том.

Мне продолжало быть больно.

Мрачно-усталое лицо брата, надо сказать, немного улучшило моё настроение. Это было не злорадством, лишь глубокое удовлетворение от мысли, что не только я работала весь этот гребаный вечер.

Хорошо, возможно, это всё-таки было злорадство.

От брата не пахло ни единой эмоцией, несмотря на то, что в комнате он явно был один. Даже я не всегда контролировала себя, отдыхая в своих покоях. Собранный. Осторожный. Аккуратный.

Это настроило на рабочий лад.

— Кадан, у меня есть для тебя поручение.

Он склонил голову вперёд на несколько сантиметров — выразил внимание. Я принялась объяснять свою идею — только практическая часть, начисто лишённая предпосылок и упоминания о крамольном предложении. О нём никому лучше не знать.

По мере моего рассказа брат постепенно переставал сдерживать недовольство. Брусника и рябина, черника и морошка, нотка хвои, полыни и гниющих яблок — на оттенки и детали Кадан не скупился.

Выслушав, он задал первый вопрос:

— Зачем? Чего ты этим хочешь добиться?

Я задумалась, взвешивая различные варианты ответа.

Не сказать ничего — грубо, да и даст Кадану повод сделать что-нибудь мне назло. Всегда можно выполнить поручение так, чтобы заказчик пожалел о результате.

Отвечать придётся, вопрос лишь насколько подробно.

— Я подозреваю, что он может быть замешан в покушении. Я хочу ограничить его контакты и передвижения, при этом не высказывая недоверия прямо.

Кадан поморщился едва заметно:

— Великолепно. Ты подозреваешь светлого жреца в попытке убийства, но боишься расстроить его подозрениями.

— Именно так, — ответила я холодно, — вопросы по существу будут?

Вопросы по существу были. Кроме вопросов были возмущения и протесты — в сжатые сроки организовать убедительное покушение, но обойтись без жертв — задачка не тривиальная. Я понимала это. Я была уверена, что если кто-то с ней и справится, то это Кадан.

В какой-то момент он глянул на меня с подозрением, скривил губы, так, будто спросил безмолвно: а не стану ли я слишком опасным, если покажусь тебе чересчур умелым?

Отцу, помнится, было не свойственно избавляться от талантливых подчинённых. Один из немногих его плюсов.

Я понятия не имела, почему в моём отношении Кадан сомневался.

В конечном счёте я оставила брата заниматься делами. Времени у него и так уже почти не осталось.

В плане на сегодня оставался только Батур.

Я могла бы поинтересоваться, не спит ли он — Джархан в этот час уже мог бы быть в постели, а отдыха им требовалось примерно одинаково.

Я не стала. Вынудить Батура подняться по моей просьбе, было допустимым уровнем давления, если, конечно же, считать мою волю продолжением воли Властелина.

Именно это, если так подумать, я и хотела до него донести. Всё остальное могло подождать до завтра.

Издали, ещё только подходя к двери, я услышала шум оживлённой беседы. Раскатистый бас кого-то из оборотней, приятный тенор, полукриком пытающийся перебить двоедушца.

У Батура были гости, и гостям было весело.

Интересно.

Стражники, стоящие у двери, оживились при моём появлении. Лицо правого — младшего, просияло желанием в красках пересказать всё то, свидетелем чему он стал за последние часы.

— Сарано, уже несколько…

Настойчивым жестом я попросила стражника замолчать. Утешающе улыбнулась в ответ на его огорчённую мину.

Внутри были оборотни. Многие оборотни — не всё, но многое, обладали великолепным слухом. Слушать отчёт об их занятиях прямо у двери было невежливо. Всё что нужно я спрошу потом.

Я надавила на ручку и открыла дверь.

Пахло алкоголем, пахло мясом, пахло пряностями, какие обычно не использовали в Городе Слёз. От плотного, аппетитного запаха у меня начала выделяться слюна. Я вспомнила, что не ела с середины дня.

А вот картина, открывшаяся мне, вызвала лёгкую тошноту.

Батур сидел в компании четырёх двоедушцев: Алтана, Арвай, так быстро понявшей меня в оранжерее, и двух оборотней помладше, совершенно разомлевших от еды, вина и беседы. Я знала, что оба они— родственники Алтана, но не была уверена, какие точно. Арвай, если я помнила верно, была его двоюродной сестрой.

Не помощники и не стража, только ближний круг.

Иначе говоря, визит был неофициальным. Дружеским.

Дружеские визиты оборотней к Батуру мне не нравились.

Алтан, сидящий немного в стороне, поднялся на ноги и спросил, прежде чем я успела его поприветствовать:

— Как Джархан?

— Жить будет, — сказала я.

Оборотень заметно расслабился. Под тяжёлым запахом пряностей и сладкого алкоголя едва-едва улавливалась тонкая нотка облепихи. Я не могла разобрать, от кого же ей пахнет.

— Приятная новость, — вставил Батур расслабленно.

Цаагалов сын сидел на широкой софе, с двух сторон окружённый племянникам Алтана. На нём была рубашка с вольно расстёгнутым воротом и закатанными рукавами. На запястьях плотно сидели многочисленные браслеты, как металлические, так и кожаные. На западе, как смутно вспомнилось мне, любили украшениями отмечать заслуги, титулы, отношения и подвиги.

Странный обычай, но вполне безобидный.

Батур улыбался слегка нетрезво — алкоголь пронял его сильнее, чем двоедушцев.

Я почувствовала, что контролировать себя мне становится всё сложнее. Тоска, отчаяние и напряжение, в которых Лилит барахталась, невольно всплывали в голове.

И в эти самые минуты оборотни пили с Батуром.

Удивительно, но самым чутким оказался Алтан.