Темная кровь

Вопреки всякому здравому смыслу я чувствовала к нему жалость. Злорадство — само собой я чувствовала злорадство, но и жалости было с избытком. Я улыбнулась отцовской улыбкой и сказала Властелину:

— Жизнь Джархана мне не нужна. Я не этого хотела. Не так. Мне больше не интересно. Пускай он уберётся с моих глаз — ничего другого мне от него не нужно.

Цаагал, кажется, был удивлён, но вкуса своих эмоций почувствовать мне не позволил.

— Как хочешь.

Мохну, наконец, позволили расспросить меня о позициях и крепостях людей. Об солдатах, о снабжении и о настроениях. Я отвечала подробно, но без избыточной конкретики. Я старалась не вызывать у оборотня подозрений в своей излишней осведомлённости. В плену все-таки сидела, а не в гостях.

Часовой разговор с Мохном — моё оправдание для отца.

Заодно и имя незнакомого оборотня узнала — Од. Узнала, что был он правой рукой Мохна.

Затем я вышла из шатра и направилась обратно во дворец. Хотелось отдохнуть. Возможно, что даже поспать.

По пути меня нагнал Батур. Окликнул со спины твёрдо и требовательно.

Мне остро захотелось ускориться, но вместо этого я остановилась и обернулась. Одного из любимчиков Цаагала нельзя было оскорблять совсем уж откровенно.

«Я всегда могу сбежать — подумала я с удовлетворением, — я даже в зимнем лесу сумею выжить. Теперь сумею».

Эта мысль изрядно меня порадовала.

Батур догнал меня и, подойдя вплотную, улыбнулся, словно заговорщице.

— Джархана заберёт Мохн. Увезёт куда-то к своим шавкам. А перед этим я заставлю его пожалеть о том, что он посмел тебя обидеть.

От цаагалова наследничка пахло разбавленной, почти человеческой кровью брата. Мне нравится запах. А вот сам Батур — нет.

— Хорошо, — ответила я нейтрально.

Батур потянулся, пытаясь приобнять меня за талию. Я отшагнула назад. Он оскалился и кинулся вперёд, хватая меня силой, сжимая так, что и не вырвешься.

Сама не понимаю, какими силами я удержалась не только от обращения, но и от обычного укуса.

— Ты всегда мне нравилась. Прежде отец не одобрил бы, а сейчас он тобой доволен. Будь со мной, Сарано. Моей будь.

Я ёрзала и дёргалась, пытаясь вывернуться из его объятий.

Стоило отказаться вежливо, стоило аргументировать разумно. Однако, в этот момент в голову мне пришло лишь категоричное и короткое:

— Не хочу.

Сжав меня жёстче Батур, наклонился к моему уху. Я думала, что поцеловать захотел, но вместо этого властелинов наследник чувствительно меня укусил.

— Брось, — протянул, с откровенной улыбкой в голосе, — чего ты хочешь? Только скажи и я тебе это дам.

Руки шарили по моему телу, стремились проникнуть под одежду, пока, впрочем, не слишком настойчиво. Я осознала странное — Батур наверняка считал, что не переходит границы.

Смутно вспоминалось — с Юлом поначалу было так же. И, как не сопротивлялась я в начале, но затем сама начала к нему бегать.

Сейчас такого уже не будет. Слишком гадко мне было, слишком мерзко. Не злость, даже не ярость. Лишь отвращение, словно по телу ползают рыхлые слизняки.

Каким-то образом я сумела взять себя в руки.

Откровенно ругаться с Батуром не стоило. Нельзя мне было откровенно с ним ругаться.

Я вспомнила об Оюун.

«Цену хочешь? Хорошо», — мрачно улыбнулась я.

— Мохн. Голову Мохна принесешь — буду твоей.

Движения Батура замедлились и я отчетливо ощутила его недоумение.

Однако, рук с моей задницы властелинов наследник убирать не спешил.

Я замерла и сказала холодно, чётко чеканя каждое слово:

— Отпусти. Иначе я обращусь и сниму с тебя скальп.

Батур замер, будто услышал в моём голосе что-то новое. Затем разжал руки и посмотрел на меня оскорблённо. Обескураженно, будто корова отказалась отдавать ему молоко из вымени.

— И не мечтай, чтоб я ещё хоть слово хорошее отцу про тебя сказал.

Кажется, он решил, что я над ним издеваюсь. А я ведь пыталась не ругаться.

Сделав над собой усилие я улыбнулась зло, но улыбнулась обещающе.

— Ты услышал мою цену. Подаришь голову Мохна — буду твоей. Коснешься хоть раз еще без разрешения — прощайся с красотой своей почти человеческой мордашки.

Теперь он смотрел на меня иначе. Зло и уязвлено, восхищенно и раздосадованно.

— Совсем как мать, — не то ругнулся, не то похвалил он, явно имея в виду Оюун, а не ту несчастную женщину, что сбежала от Сохора после гибели брата.

Я повернулась к Батуру спиной и пошла во дворец. Первый десяток шагов было неуютно и страшно — казалось, что властелинов выродок вот-вот кинется на меня снова. Затем Батур развернулся, направился обратно к лагерю.

Я расслабилась.

В «подарок» мне остался запах крови Джархана.

Я вспомнила свою нелепую жалость. Я разозлилась.

Сам виноват, ублюдок бесполезный. Мог бы и промолчать о ночном происшествии, не ходить к отцу. Разве не ясно было идиоту, что если сразу я его не убила, то уже и не буду вреда причинять? Чего ради властелину пожаловался? Не мог между нами оставить?

Цаагал теперь ждёт от меня верности. Ждёт активной поддержки. И в бою — не просто так эта форма называлась «боевой», и в ближнем кругу Сохора. Нет ни единого шанса, что мне не поступит приказа для Властелина шпионить.

Я вспомнила об оборотне, ошивавшемся у покоев Сохора.

И как внимательно он следил за всем происходящем. Как странно-сильно на меня злился.

Оборотни отличались верность. В первую очередь, «семье» — так называли блохастые ближайшую свою родню. Во вторую, клану. В третью — тем, кого они признали достойными уважения.

Ходили слухи, будто Цаагал для оборотней словно бы самый сильный глава клана, самый могущественный из военных лидеров. Это значило много, но не больше, чем ближайшие родственники. Родители и дети, сёстры, племянники и кузины.

Мог ли оборотень предать Цаагала ради кого-то из них? Почему нет? Никаких других причин в голову мне не приходило.

В рабстве у Сохора были двоедушцы. Оборотни злились и требовали вернуть им их родственников, но пока что ничего не сумели добиться. Даже Цаагал не мог приказать Сохору задаром отказаться от своей собственности. А сторговаться о выкупе не выходило.

Мог ли кто-то из отцовских рабов быть родственником цаагалова двоедушца?

Нагло. Очень нагло.

Отец может.