Страница 20 из 21
– Ты особенная, Персея, я говорил тогда. В тебе нет злости, только горе, которое смоет сила.
Медуз подходит близко, стоит протянуть руку, и я смогу коснуться мускулов, к которым раньше прижималась вопреки своей воли. Кажется, в прошлой жизни.
Он не трогает меня сам, только протягивает руку.
– Посмотрим на её храм. Возможно, там ты найдёшь ответы на свои вопросы.
Я протягиваю свою в ответ. Наши пальцы мгновенно переплетаются.
И тогда волна накрывает меня. Не страсть. Не жалость. Нежность? Глубокая, тихая, неотвратимая, как прилив. Нежность не к герою, не к чудовищу, а к этому человеку, который нашел в себе силы устать от жизни монстра. Который стоит сейчас передо мной, ранимый и бесконечно сильный в уже забытом ему облике.
– Персея…
– Медуз… – прерываю его.
Каким-то образом я оказываюсь в объятиях, в которых мне впервые становится уютно.
Они не похожи на мамины, не похожи на приставания Полидекта.
Мужские руки заплетают мне косу, затем поглаживают плечи. А в ушах не шипение ядовитых змей, а тихий шёпот, похожий на шелест лепестков.
Мы просыпаемся от дивного божественного сна Афродиты вместе. У берегов Атлантиды.
– Что, героиня, отправляемся в храм?
Я киваю и иду вперёд, зная, что никто не вставит мне нож в спину.
***
Храм Афродиты принял нас. Мы смогли его поднять из запустения. Вместе.
Он, бывшее чудовище, чьи руки, знавшие только разрушение, теперь лепят глиняные чаши для возлияний, чинят треснувшие ступени, а по вечерам вырезает из кипариса фигурки Афродиты, не грозной богини, а улыбающейся женщины, держащей розу. Как сейчас.
Поймав мой взгляд, он улыбается. Строгий Медуз теперь радуется простоте: первому урожаю олив с нашего сада, смеху детей из деревни, что приносят цветы к алтарю, моей руке в его руке на закате. Его радость передаётся и мне.
Я учу женщин. Учу видеть силу в себе, иногда в мече и правильной стойке. Удивительно, как много женщин сбегаются сюда, дабы избежать насилия от жрецов и властьимущих господ. Это разбивает мне сердце.
Благо, сейчас они сыты и заняты делом, которое им по душе, и нам в храме никто не мешает.
– Прогуляемся?
Фигурка в огромных ладонях кажется очень маленькой.
– Ты же занят.
– Закончил.
К ночи мы выходим на скалу над храмом. Море внизу вечное, как любовь богини, что спасла нас обоих.
Медуз обнимает меня сзади, его подбородок на моей голове, а человеческое сердце бьется в такт волнам.
– Ты счастлив? – спрашиваю я шепотом, чтобы не нарушить момент.
Медуз не говорит. Он целует макушку, а его руки сжимают мои чуть крепче. И в этом молчании, в тепле его тела, в звездах над Атлантидой, кажется, таится весь смысл этого мира.
Но даже это мгновение омрачается мыслями. Я хочу ему признаться кое в чём. И будто предчувствуя моё волнение, Медуз отстраняется, чтобы посмотреть на моё лицо.
– Завтра я отправляюсь на Сериф. К маме.
Он кивает. Не понимаю, он расстроен? Ему всё равно? Вряд ли.
– Я с тобой.
– Не нужно… тут много дел, да и Афродита может обидеться…
– Я довезу тебя до Серифа, покажу всем, что это тебя нельзя обижать, а потом отправлюсь в пещеру.
Ритм сердца застывает в горле.
– Зачем?
– К статуям. Не хочу оставлять их так. Нельзя лишать души возможности переправиться через Стикс.
Киваю. Это правильно. Так нужно. Но почему на душе становится горько? Хочется отстраниться и убежать.
Глупая. Глупая маленькая девочка!
– Персея? – черная бровь приподнимается. – Я вернусь на Сериф через неделю.
– Забрать меня… нас?
– Если захотите. Я буду счастлив, если вы захотите отправиться на Атлантиду.
Становится легче, настолько, что я привстаю на цыпочки и целую уголок пухлых губ.
Борода приятно колется.
– А если не захотим?
– Тогда придётся твоим ученикам справляться самим с обрушившимися колоннами. Нельзя же оставлять Афродиту недовольной.
– Хах, они умные, придумают что-нибудь.
***
– Нет! Не трогай меня, убийца! – мама захлёбывается в слезах. – Убирайся! Как ты посмела вернуться!
– Мама…
Я стою на коленях перед обезумевшей женщиной, которая только что запустила в меня кувшин с вином.
От неё пахнет алкоголем. Так сильно, что тошнит.
– Тварь! Ты… ты убила их!
– Их? О чём ты?
Что она говорит? В чём опять обвиняет? За что?
– Его и моих… наших… его детей! Из-за тебя я их убила! Из-за тебя!
Она бьётся в истерике. Её тощие колени подгибаются, больше не выдерживая веса метающегося тела.
Я ловлю её, прижимаюсь к ее груди, терпя удары и выдёргивания волос.
– Убийца. Ненавижу тебя!
Её кидает из стороны в сторону, но я продолжаю держать маму.
– Мама… мамочка… это же я.
Она не слышит. Глаза её налиты кровью от ярости, мои же слезами боли.
О чём говорила Афродита? Как мне спасти маму?!
– Послушай, мама, – начинаю твёрже, но та вновь кричит так, что я не слышу даже себя. – Мама!
Она не успокаивается даже, когда я поднимаю её и увожу на воздух. Лишь сильнее визжит, причиняя мне боль.
Сбегаются люди, но помощи от них нет. Они качают головами и скрываются за домами.
Никто не в силах угомонить Данаю.
И лишь, когда я с трудом довожу её до берега, дерущуюся маму перехватывает Медуз.
– Ты!
Она ругает его, оскорбляет, но мужчина терпит, забирая её у меня.
– Отвезём её в храм, – говорит он твёрдо, будто уверен, что ей кто-то в силах помочь.
А я…
– Я не знаю.
– Вы будете рядом.
– Вы убийцы! Мой милый… милый Полидект! Мои дети…
Она то плачет, то кричит, я не понимаю, что с ней происходит.
Медуз быстро затаскивает её на судно и скрывается в трюме, оставляя меня попрощаться с островом. Островом, который забрал у меня мать.
***
– Госпожа, вам нужно видеть это, – в комнату вбегает младшая жрица Тиа. – Госпожа!
– Что там?
Солнечный луч бьёт точно в глаз, вынуждая поморщиться и прикрыть глаза ладонью. Я оглядываюсь. Медуза рядом нет.
Совсем недавно мы решили с ним ночевать вместе, потому что меня замучили кошмары. В них мы дерёмся с Медузом, ругаемся с мамой, а гадливый Полидект только смеётся надо мной.
В объятиях мужчины мне становится легче. Особенно после последней ночи с ним, когда я, наконец, решилась отдаться ему целиком.
Воспоминания о близости вызывают приятную ломоту в теле. Внизу всё сжимается и требует приятного трения.