Страница 15 из 21
9
Аромат браги и стали висят в воздухе дворца. Полидект стоит посреди пиршественного зала. Нет, не стоит вальяжно, как обычно, не изречает пошлости и унижения своим гадким ртом.
Теперь он изваяние. Совершенное в собственном ужасе и слабости. Рука протянута к кубку, что недавно разбился об его окаменевшие ноги, лицо застыло в маске последнего крика. Я видела, как Медуз сделал шаг вперед, как вспыхнули его глаза, как царь перестал быть царём.
Я ожидала ликования, но чувствую лишь пустоту. Мне всё равно, что он умер, меня волнует лишь мама. Родная моя мама.
Сейчас я заберу её, сейчас мы уплывём подальше от этого кошмара.
Мамочка моя, Даная, прижимается к колонне. Ее совсем тонкие руки обнимают холодный мрамор, будто ища опоры. Глаза, такие же серые, как море перед бурей, прикованы к каменному лицу тирана. Но не ко мне.
Напугана? Бедная!
– Мамочка, – голос мой хрипит, будто мне не принадлежит. – Ты свободна! Мама я вернулась! Он больше не…
Мама поворачивается, но вместе радости и облегчения на её лице отражается ненависть.
Как же она ненавидит Полидекта! Благо, что всё закончилось! Мамочка моя…
– Убийцы! – её сорванный голос режет острее меча. Она отталкивается от колонны, шатается. Пальцы, обычно нежные от пряжи, сжимаются в кулаки. – Вы… вы отняли его у меня!
Сердце падает куда-то в бездну Эреба, где трёхголовый цербер разрывает его в клочья.
– Мама, он хотел твоей смерти! Моей! Он отправил меня к чудовищу, чтобы…
– Молчи! – крик её звонкий, безудержный. Слезы потоками стекают по щекам. – Ты не понимаешь! Никогда не понимала! Да, он был жесток… но он был мой! Моя слабость, мой позор… моя страсть! Я полюбила его, Персея, и только ты не понимала!
Она бросает взгляд на Медуза. Его змеи шипят тихо, их морды устремлены в сторону застывшей статуи.
Медузу потребовался лишь бросить один только взгляд на веселящегося хозяина дворца, чтобы увековечить того в собственной спальне.
– И ты… чудовище! – она плюет к ногам своего спасителя. – Пришел, приполз шипящий, всё испортил! Отнял его!
– Мама, что с тобой? Ты… – мотаю головой, отрицая услышанное. – Мама, мы спасли тебя…
Не верится. Нет, нет, нет! Мама не безумна! Она просто распереживалась!
Медуз молчит. Не двигается. Лишь тень на его лице кажется глубже. Я вижу, как мышцы на его сжатых кулаках напрягаются. Он мог бы… о, нет! Но он не делает ничего. Просто стоит и принимает мамину ненависть.
– Уходите! – Даная выпрямляется, вся дрожа. Безумие и чёрное горе пляшут в её глазах. – Оба! Прочь! Клянусь всеми Богами Олимпа, если увижу вас, брошусь со скалы! И кровь моя останется на вас!
Её слова режут душу. Я пытаюсь шагнуть к ней, протягиваю руки, чтобы заключить несчастную в объятия.
– Мама, пожалуйста, перестань… я же твоя дочь.
– Не прикасайся! – она отшатывается, как от ядовитой змеи. – Дочь? Нет. Ты… чужая. Чужая, принесшая смерть. Ворвалась в мой дом! Побежала убивать! А я… я не успела! Иди. Иди к своему змеевласому чудищу! Может, он сжалится и сделает тебя красивой статуей… как моего царя.
Она поворачивается к каменному Полидекту и бросается на пол, обнимая холодную ногу, прижимаясь щекой к мрамору. Её плечи сотрясают рыдания.
Меня выворачивает от боли, гнева и непонимания. Я сделала все… ради неё. Я же знаю, я же видела, как он обращается с ней.
Рука сама тянется к кинжалу. Бросить его к ногам матери? Ударить Медуза за то, что причинил ей боль?
Неожиданное тепло накрывает оголённый участок кожи. Тяжелая рука ложится на мое плечо. Не хватает, не принуждает куда-то следовать, а просто покоится.
– Идем, Персея,– голос Медуза тише шелеста его змей. – Здесь больше ничего нет.
Я позволяю ему развернуть меня. Позволяю вести сквозь опустевший зал, мимо окаменевших личных стражей царя.
Слезы текут горячими ручьями по щекам, но я не издаю звука. Только дрожу, глотая солёные реки.
За что мама так со мной?
***
Мы остановились на утесе. Под ногами обрыв, который совсем не ласково пинают посейдоновы волны. Ветер рвет плащ, солнце быстро садится, окрашивая берег в кровавые оттенки.
Я стою у края, смотрю в бездну. Руки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Природа выражает мои чувства.
– Прыгни, если х-хочешь, – говорит Медуз. Он стоит в шаге, не приближаясь. – Но знай, что с-смерть с-слишком легкий выход. Жить, вот ис-стинное мужество.
– Мужество? – смех вырывается хриплым и злым. – Я потеряла мать! Ради чего? Я должна была её спасти, а… боги безжалостны!
Чудовище не обижается. Так и остаётся сверлить мне спину ядовитыми взглядами.
Бесит. Почему он ходит за мной? Почему не оставит одну?
– Ради ее выбора, – змеи шипят. – Она в цепях, но цепи теперь её выбор. Ты дала ей с-свободу выбирать, пус-сть и причинив боль.
– Она любила его! – кричу я в ветер. – Как? Как можно любить того, кто насиловал и унижал?! Полидект сам никого, кроме себя, не жалел!
– Любовь не с-спрашивает разрешения, Персея, – его голос звучит странно устало. Он говорит о том, что пережил и не раз осмысливал, боясь и рассуждая об уместности своих чувств. – Она приходит, как чума. Не выбирает время и мес-сто, нахлынивает, как волны на берег. И ничего, ничего ты с-сделать не можешь. Не в с-силах вырвать её с корнем из с-сердца.
Я оборачиваюсь к Медузу. Ветер едва треплет его змей. Он кажется… не чудовищем. Человеком. Уставшим, знакомым с безумием сердец.
Он ли настоящее чудовище, потому что вместо волос на его макушке роятся змеи? Из-за этого следует бояться, ненавидеть и желать порубить голову на трофей? А человек, выгладивший статно, с обычными седыми волосами и карими глазами, но гнилой душой остаётся человеком? Царём, которого уважает народ острова? Царём, которого вопреки его жестокостям, смела полюбить Даная?
Афина ведь прокляла Медуза за его любовь, за чувство, которое должно быть прекрасным, чтобы его воспевали в песнях и изображали на полотнах.
– Почему ты не обратил её в камень? Ты слышал её, видел её безумие? – вопросы выливается наружу. – Почему не обратил меня? Собираешься…
Сглатываю. Продолжать не хочется, но не потому что противно, а потому что уже всё равно. Я опустела, как винный сосуд без дна.