Страница 76 из 98
Дома ей не было скучно — жизнь в Обители приучила ее к скромности и небольшому числу развлечений, но Хиль подарил ей машину и нанял инструктора и она потихоньку начала сама водить. А с началом войны как-то невзначай присоединилась к миссии королевы Полины по помощи беженцам — и дважды в неделю ездила в город сама, в центр помощи. Как жена коменданта замка и главы гвардии короля, познакомилась с женами гвардейцев, и теперь отвечала за светские мероприятия гвардии, помогала разбираться с проблемами и постепенно набирала вес в обществе.
Конечно, сейчас все было поставлено на паузу — временно ее обязанности взяла на себя супруга Ирьяна Леверхофта, заместителя Хиля, но Тарью это тоже не тяготило. Она наслаждалась материнством, полностью погрузилась в инстинкт и лишь думала, что если бы погибший с королем Бойданом любимый муж, Катьян Лифтор, оставил ей ребенка, то не было бы ее сердце раздавлено так, что пришлось бежать от боли в Белую обитель. Но судьба решила иначе.
Тарья восстановила связь с семьей — которая знала, что дочь уходит в служение, но не знала куда. Отец и мать были еще живы и уже навещали ее и Хиля, и отец, линдмор Кремфер, брак дочери одобрил.
Хотя он, кажется, и с обычным человеком бы одобрил, радуясь тому, что дочь вышла из добровольного заключения. Отец, как все линдморы, был суров, но домочадцев своих любил и не обижал.
Наверное, еще потому, что она была сначала дочерью линдмора, а затем женой линдмора, она и не видела причин не принять виру Ровента. Он поступал по традиции что тогда, что сейчас.
Итак, мука ржаная, мука пшеничная, вода, мед, дрожжи… ложка растолченных сухих ягод можжевельника, шишковое варенье, солод, соль… кориандр и анис. Ингредиенты под ее руками превращались в хлеб примирения, в хлеб милосердия, и Тарья, вымешивая его на своей современной кухне — печь и камин в доме были, но готовила она в печи редко, чаще разжигали их для уюта зимой, — словно прикасалась к истории, к тысячам берманских жен, которые на протяжении веков вот так же делали хлеб мира для буйных берманских мужчин.
Когда караваи ушли в духовку, она вымыла руки и улыбнулась. Что же, теперь пора звать помощниц и готовить стол. Одним хлебом сыт не будешь.
Когда ворота дома раскрылись и в них показалась Тарья Свенсен — настоящая аристократка с прямой спиной, скупыми движениями, косами, оплетенными вокруг головы, одетая в цвета клана Бермонт, к которому принадлежал Свенсен, Ольрен Ровент даже залюбовался тем, как ступает она неспешно и торжественно, а за ней идет служанка, держа в руках поднос с хлебом.
От Тарьи Свенсен пахло здоровой медведицей, ребенком, хлебом и молоком. Хороший запах. Он помнил его со времен, когда появлялись его дети.
Его жена, почившая шесть лет назад, была чуть старше Ровента, но это не мешало ему относиться к ней с глубочайшим уважением. Дочь линдмора, как и Тарья, всегда держала себя с достоинством, была великолепной хозяйкой линду, утешительницей и помощницей. И его Изьяла так же степенно шагала по замку, сложив ладонь в ладонь, а окружающие любовались ей и кланялись. Когда она скоропостижно скончалась от, как потом оказалось, оторвавшегося тромба, он искренне горевал. Горячей любви между ними не было, брак был договорной, но достаточно оказалось страсти, тяги зверей друг к другу, и уважения, а также понимания своих ролей.
И думал ли он, что может так одуреть от любви в свои-то годы!
— Ольрен Ровент, — торжественно сказала Тарья Свенсен, — ты пришел с миром и взял в свидетели нашего отца Михаила. И я от лица своего мужа приглашаю тебя в наш дом. Возьмешь ли хлеб из моих рук?
— Возьму, хозяйка, — как полагается, ответил Ровент, и Тарья отломила от каравая кусок, протянула ему, и он откусил раз, два. Зажмурился от удовольствия — эх, вкуснотища-то какая, пряная, ароматная, еще теплая!
Тот, кто съел можжевеловый хлеб из рук испекшей его хозяйки, подтверждал свои добрые намерения и высказывал уважение.
— Иди за мной, — велела она. — Люди твои пусть подождут на первом этаже, мои слуги накормят их и дадут отдохнуть.
В большой гостиной на втором этаже все было готово к приему гостя — на невысоком столике лежало еще несколько сладко и пряно пахнущих караваев, стояла масленка с желтым маслом, ягодный чай и сладости, вино и сыр. Тут же лежал огьямен. В стороне стоял накрытый скатертью стол — если договорятся, то тут же будет и обед.
Тарья величественно опустилась в кресло, сложила руки на коленях и кивнула Ровенту.
— Садись, барон. Так как мужа моего еще нет, я должна развлечь тебя беседой. Но жизнь моя проста, а вот ты, как я знаю, сейчас на войне. Расскажи мне о ней.
Что было делать — Ровент начал рассказывать, поначалу скупо, как бывает, когда два случайных человека пытаются поддержать беседу, а затем увлекся — и рассказал и про то, как охотиться на охонгов, и про то, что армии продвигаются вперед, и скорее всего еще до конца лета вся Блакория будет зачищена, а, значит, бермонтские отряды вернутся в страну, и про то, что воевать бок о бок приходится с представителями разных народов, а особенно удивление вызывают серенитки — но раз королева Полина начала кампанию по призыву женщин в Бермонте в армию, то, возможно, и в нашей стране лет через двадцать появятся женщины-военные… И что он все равно считает, что женщинам на войне не место, но есть там… да, есть те, кто пошатнули его убеждения.
Снова заныла в крови тоска, сжала сердце.
Тарья кивала, Тарья задавала вопросы. В какой-то момент медовые глаза ее пожелтели, она прислушалась, едва заметно рыкнула, извинилась и с достоинством вышла. И вернулась уже с дочерью в медвежьем обличье на руках. Та тут же принялась рваться из рук, проситься на пол, потом подбежала изучать чужака — и так и возилась рядом, то цепляя коготками голые ноги, высокие носки — хосы и край гъелхта, то пытаясь погрызть ботинки.
Взрослые наблюдали за этим спокойно — медвежонок так и должен себя вести, строгое берманское воспитание начнется ближе к двум годам. Разговор продолжился, и Ровент, являя чудеса смирения, подумал, что так долго он давно не говорил. И мысленно поторопил Свенсена — когда он уже приедет?
Хилю Свенсену адъютант доложил о том, что происходит у него дома ближе к обеду, после того как прогнав подразделение по построению и маршу несколько раз, комендант распустил подчиненных отдыхать и вернулся в кабинет. И Свенсен тут же вызвал к себе гвардейского мага — чтобы не тратить время на машину.