Страница 75 из 98
Но не смягчалась Кьяна, и тогда он выпустил указ, что слово королевы равно слову короля, а уж если он в походе, то королева остается править. Но и тогда она не пошла ему навстречу. Говорят, сердце ее потеплело, когда она среди ночи проснулась, а дочери нет, выглянула во двор — а они с отцом у изгороди бок о бок спят. Тогда вздохнула она, завела хлеб из того, что в доме было, а была мука ржаная, мед и сушеные ягоды можжевельника, испекла и во двор вынесла — мириться. Так и повелось с той поры.
Слуга ушел. Дочка в коляске завозилась, принялась морщиться — сейчас расплачется, затем обернулась крошечным медвежонком — и Тарья, поднявшись, обернулась тоже, легла у скамьи, подхватила ребенка за загривок зубами — и опустила у своего живота, чтобы покормить. Дети берманов до начала полового созревания не контролировали обороты, так что взрослые это учитывали и дома обустраивали так, чтобы в любой ипостаси было удобно и безопасно.
Ольрен Ровент выслушал слугу спокойно — он и не ожидал, что его примут сразу. Иногда принесшему виру приходилось по три раза стучаться, чтобы ему, наконец, открыли. Так проверялось, действительно ли тот, кто пришел за примирением с выкупом за свой поступок, готов к нему, не осталось ли в сердце злости и раздражения.
А Тарья Свенсен все же была урожденной дочкой барона, и цену себе знала. И можжевеловый хлеб печь пошла — это хорошо. Надо было самому подумать и дочерей попросить. Преломят его со Свенсеном, и никогда больше вражды между ними не будет. А то Хозяин Лесов шкуры спустит.
— Скажи, что я подожду, сколько нужно, — весомо проговорил он.
Раньше, конечно, Ровента ожидание бы разъярило, потому что что ни говори, а отношение к всевластному линдмору, который кланяется только королю, и обычному берману должно быть разное, как бы традиция ни объединяла всех. А Свенсен — берман клана, а не его глава, и пусть звание и должность поднимали его над обычными берманами, он линдмору не чета.
Но сейчас то ли что-то поменялось в Ровенте, то ли и мысли, и сердце были далеко, но не почувствовал он ни обиды, ни ярости. Долги надо закрывать, за урон приносить виру. Так тому и быть.
И если надо постоять подождать вместе с помощниками и слугами у ворот, то он подождет. Только сердце ныло — ведь совсем недавно стоял он так перед Церсией Лариди, и если Тарья Свенсен, приняв огьямен и затеяв можжевеловый хлеб, показала ему, что готова на примирение, то что сделать, чтобы Церсия вновь повернулась к нему, он не знал. Тоскливо было ему и невыносимо, и хотелось то ли крушить все вокруг, то ли обернуться медведем и убежать в лес, и уже не возвращаться.
Солнце поднималось выше, утренняя свежесть менялась жарой, принося из леса за домой запах разогретой хвои, ягод и грибов, а с округи — луговых цветов. Ближайшие дома были в полукилометре отсюда — берманы не любили селиться рядом. Ровент не стал садиться в машину — полагалось стоять и ждать, если уж его сразу не приняли, и он стоял и ждал, рассматривая большой, добротный, сложенный из крупных бревен трехэтажный дом с зеленой крышей и зелеными наличниками, окруженный забором в полтора человеческих роста, с домом-сторожкой у железных раздвижных ворот с калиткой. И хорошо, что дом другой, не тот, на который он велел напасть. Меньше нехороших воспоминаний будет между ними со Свенсеном.
Через полчаса вышла из ворот дома служанка с подносом, на котором стояли кувшины с брусничным морсом.
— Моя хозяйка сказала, что негоже не дать вам освежиться в жару, — проговорила она. — Примите, ее руками сварено.
Ровент, как полагается, отпил из кувшина, кивнул в сторону машин. Помощники и охранники стали тоже разбирать кувшины. Даже если кто пить не хотел, взяли — нельзя возвращать хозяйке, если она делает шаг милости, невыпитое.
Еще через какое-то время медвежьи носы уловили пряный запах хлеба, растекающийся по округе. Значит, ждать не больше часа.
Тарья тесто заводила неспешно, с удовольствием. Дочка так и осталась спать медвежонком, а размером она сейчас была с три ладони — и Тарья, обернувшись, положила ее во мхи, в вырытую мужем берлогу в глубине сада, в которой они со Свенсеном иногда ночевали и в которой она рожала медведицей. Стоял июль, день становился все жарче, а там в прохладе и поспит сладко, и не испугается, если проснется, а мамы не будет.
С трех сторон их дом в пригороде Ренсинфорса окружал лес, и как только дочка встанет на лапки, можно будет выходить с ней туда.
Тарья полюбила новый дом, который они выбирали с Хилем вместе, и пусть это было не баронское поместье — он был достаточно большой, чтобы она могла здесь развернуться. Она обставила свои владения так, как хотела, наняла дополнительный персонал и жила жизнью примерной берманской жены.
А если бы кто спросил, полюбила ли она мужа, то разве смогла бы она ответить «нет»? Как можно было не полюбить сильного зверя в нем, как не полюбить то, как он смотрит на нее, и хочет ее, и боготворит ее, и шепчет ей «Люблю тебя, люблю»?
Нет, ее любовь не была такой пылкой и яркой, какую испытывала она к первому мужу. Любовь к Хилю росла незаметно и продолжала расти до сих пор. Из того, как он добивался ее, из того, что ей нравился его запах и то, как целует он ее, из того, что он безоговорочно отдал ей власть в их доме, взяв на себя только вопросы безопасности и ее комфорта. Сначала она пошла к нему по воле богини, хотя и разжег он ее в их первую ночь так, что она весь месяц после вспоминала его отчаянные ласки. А затем… он доказывал свою любовь делами, он любил ее ночами и днем, когда они выходили гулять в лес. И по нему стало скучать ее тело, а после она поймала себя, что ждет его со службы. И что ей приятно и тепло быть рядом.
Как дочь линдмора, она всегда спокойно относилась к тому, что ее могут выдать замуж в союзнический брак, и что главное в семье — уважение и взаимопонимание. Поэтому то тепло, которое она испытывала к Хилю, желание и то, что он своей заботой заставлял ее улыбаться, та благодарная спокойная любовь, которая росла в ней, было куда большим, чем то, на что она могла рассчитывать.