Страница 46 из 98
Стрелковский дописал очередное послание — ту тонкую ниточку, что связывала его с Люджиной, сложил листок, подписал его — и, выйдя в холл, отправил через почтовый телепорт. Вернувшись в кабинет, покосился на бар с несколькими бутылками конъяка и вина. Но пил он всегда неохотно, предпочитая пару бокалов вина разнузданному пьянству — должность обязывала, — а уж после того дня, когда он проводил Люджину и напился, алкоголь вызывал у него отвращение.
Но иногда хотелось, что уж скрывать. Теперь он тосковал по двум женщинам, и если тоска по Ирине была приглушенной, привычной, словно занявшей место в сердце и не понимавшей голову, пока он не вспоминал, то отсутствие Люджины проявлялось во всем. Игорь набрал себе заместителей вместо нее, и они работали слаженно и четко, но ему все равно не хватало ее участия, внимательного взгляда, сдержанности и понимания. Он ловил себя на том, что то и дело хочет обратиться к Дробжек, что-то обсудить или согласовать планы — и только потом вспоминал, что рядом ее нет.
Она не отвечала на письма, но Анежка Витановна отписалась ему, что Люджина их читает и иногда улыбается. Со старшей Дробжек он начал переписываться, чтобы все-таки узнать, как Люджина и нужна ли какая-то помощь, и был готов к тому, что Анежка Витановна или не ответит, или выговор ему напишет за то, что довел дочку до того, что она опять сбежала. Но нет, будущая, как он надеялся, теща, округлым почерком сообщала ему, чем дочь занимается, как чувствует себя. А на вопрос, чем помочь — написала целый список, чем.
Что же, он мог сделать хотя бы это.
Тандаджи, когда Игорь сообщил ему, что Дробжек уехала, равнодушно качнул головой. И лишь через несколько дней словно невзначай бросил после одного из межведомственных совещаний, касавшихся дел с иномирянами, когда подчиненные ушли:
— Послушай меня, Игорь Иванович, как человека, который больше тридцати лет женат. Если женщина тебя любит, но от тебя убегает, ей нужно, чтобы ты ее догнал.
— Я не уверен, что она меня любит, — неохотно отозвался Стрелковский. — Может, у нее наконец-то глаза раскрылись?
— Что за детский сад ты тут устраиваешь, Игорь? — Тандаджи посмотрел на него, как на дурака. — Да даже дереву видно, что она на тебя смотрит как принц-консорт на нашу королеву. Преданней собаки.
— Она ведь не ко мне приехала, а к своим иллюзиям обо мне, — заметил Игорь Иванович.
— И спала она с иллюзиями, — ехидно заметил Тандаджи, ставя на стол две чашки под кофе и щелкая чайником. — Забеременела тоже от них. Вот что я тебе скажу, коллега. Хочешь быть с женщиной — будь. Дай ей то, что она хочет.
— И чего же? — проворчал Стрелковский.
Тандаджи подождал, пока закипит чайник, засыпал растворимого кофе с сухим молоком, залил кипятком. Он почему-то, имея возможность и поставить кофемашину, и даже нанять сотрудника, который будет варить ему настоящий кофе, на работе предпочитал именно растворимый. Тидусс жестом фокусника достал из стола маленькую коробочку, источавшую сладкий коричный запах. Взяв специю кончиком ложечки, сыпанул ее в кофе. И зажмурился от удовольствия.
— Откуда же я могу это знать, — заговорил он, когда они уже минуту молчали, попивая из чашек. — Это же не я на ней жениться собираюсь. Кстати, а почему ты собираешься? Нет, я знаю, что она тебе идеально подходит и носит твоего ребенка. Без ребенка бы женился?
Игорь сам об этом несколько раз думал.
— Мне с ней хорошо и легко, — отозвался он. — Очень комфортно. Однозначно бы женился.
— Хорошо, легко и комфортно с подушкой, Игорь, — жестко сказал Тандаджи. — Жениться надо на той, кого любишь. И говорить ей об этом каждый день. Я вот Таби каждый день говорю… когда бываю дома, и ей все равно мало. А «удобно» это не человек, а функция. Может, она себя рядом с тобой чувствовала функцией, а, Игорь? Ты ей говорил, что любишь?
— Я не знаю, люблю ли, — с трудом ответил Стрелковский. — Я знаю, что такое любовь, и она другая. Но с Люджиной я хочу прожить всю жизнь. Любовь ли это? Я не знаю. Она говорила, обещала мне, что будет со мной в любом случае, и я верил в это. И я хочу этого. Хочу быть с ней, Майло.
— А, женщинам свойственно верить в то, что они не смогут исполнить, — махнул рукой тидусс. — Разберись с этим, друг. Вдруг то, что ты считаешь любовью, называлось одержимость? А если ты и действительно ее не любишь, то несправедливо держать ее при себе. Женщина перегорит, смирится, и найдет того, кто будет ее любить.
— Не слишком ли нерабочую тему мы обсуждаем? — осведомился Стрелковский. Ему было неуютно, словно нужно было встать лицом к лицу с чем-то страшным. И снова чувствовался во рту вкус горечи, поражения и предательства.
Хотя, может, это просто был дурной кофе.
Тидусс отхлебнул из чашки и посмотрел на коллегу черными блестящими глазами.
— Нет, конечно. На самом деле все, что мы делаем — делается ради любви, Игорь. Я делаю все ради своей жены, матушки, детей и внуков. Даже то, что руковожу Зеленым крылом — я делаю ради любви к ним. Чтобы они жили в спокойной стране. А ради чего ты живешь, Игорь?
— Ради долга? — ответил Стрелковский через несколько минут.
Тандаджи усмехнулся.
— Я не буду делать вид, что я ничего не знаю и не понимаю. Просто подумай вот о чем, друг мой. Долго ли продлилась бы та твоя любовь, если бы не закончилась так… кроваво? Было ли у вас будущее и был бы ты счастлив с тем, что она могла тебе дать? И сейчас будь честен. Если бы… твоя любовь была жива. Но и с Люджиной вы прошли все, что прошли до сих пор. Кого бы ты выбрал?
И как бы ни хотелось Игорю свернуть этот разговор, он проговорил:
— Невозможное условие, Майло. Выбрать одну значит предать другую.
— Как хорошо, что тебе сейчас не нужно выбирать, правда? — заметил тидусс тоном мудреца и допил кофе. — Но если бы ты сейчас выбрал не Люджину, то, может, стоит отнестись к ней с уважением и отпустить ее? Сам не верю, что это говорю, но воспитывать ребенка можно и не находясь в отношениях с его матерью. Наверное, — он покачал пустой кружкой, — это моя слабость к Дробжек.
Стрелковский после этого разговора несколько дней ходил беспокойный. Ходил на могилу к Ирине, смотрел на надпись на ее надгробии. Пошел с работы пешком по мосту через Адигель и долго глядел на воду, вспоминая, как хотел прыгнуть — и понимая, какую ошибку бы совершил, если бы сделал это.
Дома было тихо. Слуги умели быть незаметными.