Страница 45 из 98
Но иногда после этого Дробжек-старшая садилась у окна в рассеянном свете белого северного вечера и что-то писала в ответ. И отправляла, вводя на бортике почтового телепорта номер магического аппарата в доме Стрелковского.
В начале июля, через неделю после одного такого письма у хутора снова завис листолет, на этот раз средне-грузовой, с гербом Рудлога и эмблемой Зеленого крыла, двумя скрещенными мечами остриями вниз, увитыми шиповником. Люджина была на озере с детьми — плавала у берега, наблюдая за тем, как они прыгают с мостков, балуются, сохнут на берегу, накупавшись и дрожа, закутавшись в пушистые полотенца. На мгновение возникла мысль, что прилетел Игорь, и стало некомфортно.
Она боялась, что он прилетит и будет уговаривать ее вернуться. Она так расслабилась тут, словно наконец-то вдохнула полной грудью, и ей страшно было даже думать о том, чтобы возвращаться. И при этом она, конечно же, скучала. Ей не хватало его — они, в конце концов, стали отличными товарищами, друзьями и любовниками. Она привыкла к тому, как Игорь ходит, как хмурится, читая сводки, как шутит или обсуждает с ней что-то, как ест ее пирожки и как обожает ее грудь.
Но она словно выгорела, ей будто перестало хватать на любовь ресурса. Как и на все остальное — на работу, на Тамару Марковну, на королеву Полину. Люджине здесь, на родной земле, хотелось закуклиться, обернувшись в силу Севера, и пролежать так, пока снова не срастутся многочисленные разрывы где-то в душе и снова не станет уверенно и легко.
На садящийся листолет Люджина смотрела, стоя по грудь в теплой воде, чувствуя, как греет мокрые волосы солнце. Сыну тоже нравилось плавать, и он легко ворочался в животе. Из-за малинника и деревьев не было видно, что происходит, но у дома творилась какая-то суета, мужики что-то носили.
Один из двойняшек, Лукаш, сбегал голышом во двор и, вернувшись, закричал:
— Это стекла привезли! И еще материалы какие-то!
Люджина, уже вернувшись домой, чтобы готовить ужин, застала, как мать кормит и мужиков-северян, и пилотов с грузчиками во дворе борщом. А у пристройки к дому стояли стекла и замечательная зеленая гибкая черепица — похожую она видела в и Бермонте, и в зажиточных пригородах Иоаннесбурга. Много-много черепицы.
Листолет улетел. Анежка Витановна подошла к дочери, вместе с детьми затеявшей жаркое из грибов и зайчатины, похлопала ее по спине, обняла, ничего не сказав, и ушла смотреть, как мужики устанавливают стекло в первое из окон.
Вечером от Игоря пришло два письма. Мама открыла свое, как обычно хмыкнула и ушла мыть детей в натопленную баню. Люджина открыла свое.
«Пилотам очень понравился борщ Анежки Витановны, и они не против слетать к вам еще несколько раз. Как думаешь, может, сделать у вас ведомственный санаторий? Мама обеспечит уставшим сотрудникам отличное питание и трудотерапию на свежем воздухе».
Капитан улыбнулась и уже было взяла листок, чтобы написать ответ.
Но не смогла.
Она знала, что дорога ему, она знала, что они могут прожить прекрасную жизнь вместе. Ей уже не болело то, что он не полюбит ее так, чтобы в его глазах горел огонь, когда он смотрит на нее. Просто что-то оборвалось в душе и никак не срасталось.
С тех пор еще несколько раз прилетал этот же листолет. Мама с Игорем вели свои дела, и Анежка Витановна с практичностью человека, знающего, что такое северная зима, использовала возможности потенциального зятя по полной. Люджина не знала, каких усилий стоило Игорю раздобыть в восстанавливающейся столице, в стране, где каждому пятидесятому дому требовался ремонт, где множество людей все еще оставались без электричества и своей крыши над головой, тот же электрогенератор и топливо к нему, благодаря которому часть работ строители смогли начать делать электроинструментами, сантехнику и трубы, проводку и электрику.
С последним листолетом Стрелковский прислал, помимо материалов, одного из ее вязаных зайцев. Игоря не было рядом, но он словно говорил: «Я здесь, я помню о тебе, я забочусь о тебе».
И Люджина, которая все не могла привыкнуть, что о ней заботятся, всегда опиравшаяся только на себя, чувствовала, как становится теплее внутри. Она понимала, что рано или поздно он появится здесь. Но была благодарна, что сейчас он не приезжает.
Будто он правда понимает, что ей нужно понять, кто она и чего хочет дальше, склеиться снова в цельную Люджину, прежде чем возвращаться в большую сложную жизнь, в которой со всех сторон до сих пор так много боли и горя от потерь.
Прошло несколько дней. Розовый заяц крупной вязки с глазами-пуговицами лежал на лоскутном красном покрывале кровати, и Люджине все время хотелось улыбаться, когда она смотрела на него. Однажды днем, во время обеда, снова раздался приглушенный свист листолета. Все обедавшие за огромным столом во дворе подняли глаза, те, кто сидели спиной, повернулись, глядя, как шагах в тридцати от них приземляется аппарат.
Листолет был не грузовой, двухместный, сияющий хромом и красной эмалью. Неужели Игорь? Люджина вздохнула, не понимая, что испытывает — радость или желание снова сбежать.
Поднялась вверх боковая дверца, и на землю ступил человек. Не Игорь.
Дробжек только успела осознать разочарование и всмотрелась в прибывшего, недоумевая. Тот сделал вперед несколько шагов, остановился, словно не уверен был, что хочет этого. И снова пошел к столу.
И тут из-за стола медленно поднялась мать. Лицо ее было белым, как полотно.
— Мам, кто это? — спросила Люджина недоуменно.
— Никто, — как-то блекло отозвалась старшая Дробжек, перешагнула через лавку, и как была — в легком старом платье, с волосами, заплетенными в косу и закрученными на затылке, пошла навстречу чужаку.
Игорь Стрелковский
«Вершинин ездил на хутор и притащил оттуда трубу гранатомета, из которого стреляла Дорофея Ивановна. Поставил ее у своего кабинета. В курилке его спросили, зачем, и он сказал, что она великая женщина и он хочет ей установить памятник у входа в Зеленое крыло. В результате ему за три дня заполнили эту трубу бумажными руди, да так, что стало вываливаться — тогда-то он и заметил. Я скинулся за тебя и за себя. Думаю, ты поддержишь».