Страница 41 из 98
Ангелина кивнула и приняла чашку. И пригубила напиток, прикрыв глаза. А затем села на софу, от которой улетела час назад.
— А теперь расскажи мне все, Нори-эн, — попросила она. — Как и почему так могло случиться? Ты говорил, что дети драконов и людей не могут стать драконами, это невозможно.
— Да, это было невозможно, — согласился Нории, глядя ей в глаза и видя, как она сосредоточенно мысленно перебирает свои возможные действия и последствия. — Я говорил с Матушкой…
И он пересказал супруге все, что сказала ему богиня.
Ангелина слушала, а он слушал ее — и слышал, как подавляет она свою боль, как расходятся от нее удивление, и задумчивость, и радость, и тепло, когда он говорил, что рождение детей-драконов от драконов и людей стало возможным только из-за ее с Нории любви. Он видел, как смягчается ее взгляд, как смотрит она на него с острой, почти болезненной нежностью, и колет ее иголочками страха — наверняка вспоминает, как они чуть не потеряли друг друга.
— Что же, — усмехнулась она, — раз мы с тобой тому причиной, нам и отвечать, да? Когда ты привезешь во дворец остальных?
— Завтра я пошлю к остальным родившим драконов, которые узнают, были ли уже обороты. Детям нужен присмотр драконов, поэтому я поселю их здесь, на детской половине, в бывшем гареме, — ответил Нории. — Детям нужны матери, поэтому их матери тоже поселятся с ними. Теперь, когда ты знаешь все, согласна ли ты стать им всем покровительницей и матерью, Ани-эна?
Она помолчала, пригубив чаю. Но в душе ее не было больше бури чувств — Ангелина пришла в равновесие, и это всегда восхищало его в ней.
— Если я не соглашусь, что ты сделаешь? — спросила она, остро взглянув на Нории.
— Я поселю их в больших домах недалеко от дворца, — ответил он и тоже отпил чаю из круглой пиалы, расписанной синим и золотым орнаментом. — И буду навещать их по очереди. Попрошу дракониц из тех, кто остался во дворце, взять матерей под опеку — драконицам будет это тяжело, но зато всегда рядом будет та, кто подскажет и поможет. Но…
— … но когда дети подрастут, они начнут спрашивать, почему наши приемные дети растут во дворце рядом с тобой, — продолжила Ангелина. — А родные растут вне дворца. Это вызовет негатив ко мне и к тебе и принесет в будущем проблем. И ревность к нашим общим детям, если… — ее голос чуть дрогнул, — они появятся.
— Все так, — согласился Нории.
Она отставила чашку и поднялась.
— Мне нужно на немного к моим розам, — почти мягко сказала Ангелина. — Я ненадолго. Я хочу подумать и привести мысли в порядок, а потом поужинать с тобой, Нории. Поплавай без меня. А завтра я хочу познакомиться с твоим сыном и его матерью.
Он тоже встал. Подошел ближе, склонился к ней, положил ладонь на спину.
— Хочешь, — так же мягко, рокочуще сказал он, и по телу ее прошла дрожь удовольствия, — я увезу тебя на две недели в Лонкару? Оставим все на советников и будем жить там, не принимая никого и не думая ни о чем. И я тебе обещаю, что мы привезем оттуда нашего ребенка, моя Владычица.
Он говорил, и лицо ее становилось еше мягче, и улыбка появилась на губах.
— Обязательно увезешь, — пообещала она ему почти шепотом. — Похитишь меня и не будешь отпускать, пока я не расслаблюсь. Но только после того, как в каждом городе Песков будет электричество.
Нории тоже улыбнулся — в этом была вся Ангелина. И отступил. И Ани, уже совсем уравновешенная, пошла ко входу в купальню их покоев. Владыка, проводив супругу взглядом, снял рубаху и шервани и с удовольствием нырнул с бортика в чашу бассейна.
Через полчаса Нории сидел в их гостиной за накрытым столом. Пахло цветами, мясом и лепешками, печеным перцем и острым мясным салатом. Нории пил чай, прислушиваясь к переливам ауры жены и смотрел на ее фигурку из высокого окна, расположенного прямо напротив софы.
Его жена, надев большие перчатки, чуть ли не по локоть, стояла на коленях у своего розария, к которому запрещено было приближаться всем, кроме нее, и никто не мог потревожить ее, когда она была у своих цветов. Нории иногда улетал в небо подумать и побыть одному, она — уходила к розам. И, как сейчас, усердно полола сорняки с той же разрушительной силой, с какой она могла уничтожить весь дворец.
Нории не знал, о чем она думала, но буйство ее чувств обжигало, заставляло скалиться и желать схватить ее, взять там же, у роз, чтобы переработать полыхающую в ней бурю в страсть и успокоить ее. Но он терпеливо ждал. Не в этот раз. Не так. Не все можно решить плотской любовью.
Ангелина
С той же размеренностью, что она вырывала сорняки, Ани раскладывала в голове свои чувства, уже не ограниченная птичьим разумом, и спрашивала себя, есть ли в ней что-то, кроме страха, что мешает ей переступить эту проблему как одну из многих и пойти дальше.
Ревность? Нет, точно нет. В глазах Нории Ани — единственная, да и кто может сравниться с ней? Она знала это так же точно, как то, что ее зовут Ангелина, и ко всем женщинам, которые были в его жизни до нее, относилась снисходительно и спокойно. Слишком неравны они были.
Обида? Нет, не то. В действиях мужа не было оскорбления, более того, Ани сама бы испытала к нему презрение и недоумение, если бы вдруг случилось так, что он отказался бы от своих детей, когда им нужна была бы его помощь. Но Нории никогда бы так не сделал, а узнай она о том, что такое случилось, первой, в его отсутствие — она сама бы приказала привезти мать с ребенком сюда.
И то, что если она не родит, кто-то другой унаследует Ключ Владыки, не играло роли — в Песках Ключ давала богиня, и его мог получить любой из красноволосых драконов, не обязательно он должен быть сыном кого-то из Владык. Если она проживет дольше Нории, что вероятно — Нории девяносто восемь лет, а доживают драконы до ста пятидесяти, а ей тридцать, а люди могут жить до ста двадцати, — то она уйдет из дворца, займет какую-нибудь должность министра или советника при новом Владыке Владык или вовсе вернется в Рудлог. Рождение ребенка на это не влияло.
Зависть? И снова нет. Ей больно, да, потому что она хочет своего ребенка и боится, что не сможет забеременеть, что никогда не будет у нее своих детей, но эта ее боль не перерождается в злость на женщин, которым это удалось, и на Нории, который брал в свою постель кого-то до нее.