Страница 41 из 464
Руки Вильгельма, бледные и тонкие, покрылись пятнами и давно растеряли силу и уверенность. Массивный золотой перстень со вздыбленным грифоном, попирающим когтистой лапой бешеного волка, свободно болтался на пальце старика, будто от малейшего движения готов был соскользнуть с положенного места и укатиться на каменный пол. Сам Вильгельм служил воплощением старости и немощи — его плечи ссутулились под тяжестью лет, исхудавшее лицо запало, глаза ввалились, тусклые и мутные от катаракты. Его волосы, серебристо-седые, свисали на плечи нечесаной паклей. Но не время оставило столь яркий след на внешности Вильгельма Клаузнера, а невероятно тяжелая жизнь, полная бед и горестей.
Старик поднял тусклые глаза на алтарь и лежащий на нем символ и забормотал молитву, повторяя вновь и вновь простенький катехизис, который выучил давным-давно, прося защиты от порождений Древней Ночи.
Тяжелая дубовая дверь, отделявшая часовню от покоев Вильгельма, медленно отворилась, и старик отвернулся, прерывая чтение.
Сквозь проем шагнул человек — плечистый, с широким обрюзгшим лицом. Его круглая голова была начисто лишена волос, и только небольшой пушок еще уцелел на затылке и висках. Но, несмотря на полноту, черты вошедшего были резкими, а нос — длинным и острым. Светло-карие глаза блестели, и от этого казалось, что человек прямо-таки излучает хитрость, окутывающую его подобно плащу. Мужчина направился вперед, с лязгом задев дверь жезлом. Крупные медные пряжки на его сапогах засверкали в неверном свете свечей.
— Простите, что побеспокоил вас, милорд, — проговорил дворецкий, когда Вильгельм начал подниматься с колен. — Хотел сообщить вам, что получил сообщение из деревни. — Он умолк на мгновение, упираясь жезлом в пол и перенося на него вес. — Похоже, что «зверь» снова напал. Жертва — юный Бруно Флейшер, тело изувечено так, что его с трудом смогли опознать. — Дворецкий снова замолчал, окинув хозяина сочувственным взглядом. — Полагаю, вы его знали.
Вильгельм Клаузнер со вздохом поднялся на ноги.
— Да, я знал его и его отца, — проговорил старик с характерной шепелявостью. — Давние друзья нашей семьи. Что я такого натворил, — вопросил он, опуская взгляд и в отчаянии заламывая руки, — чем навлек такое ужасное зло на мой народ? Скажи мне, Ивар, — Вильгельм снова поднял на стюарда глаза, и теперь они были полны мольбы, — неужели я так много грешил, что Зигмар оставил меня? И если именно я — виновник этих несчастий, отчего же он наказал не меня, а моих людей?
— Вы прервали привычную традицию, возможно, поэтому жуткая тварь поселилась в ваших землях, — ответил ему слуга. — Вам нужно было позволить сыновьям…
— Нет! — оборвал Ивара старый патриарх с неожиданной силой в голосе. — Я не позволю моим сыновьям пойти тем же путем, каким шел я. Я слишком люблю их, чтобы желать им такого проклятия!
— Странное название для службы в ордене рыцарей Храма Зигмара, — негромко заметил дворецкий. — Кое-кто может углядеть в нем ересь, — предупредил он.
— Десять лет я играл роль, которую предписывала мне традиция. Десять лет я путешествовал по этой великой Империи, выискивая страшнейшие ужасы, какие и сам до сих пор не могу забыть. — Вильгельм снова повернулся к алтарю. — Я сделал это из любви к Владыке Зигмару. Он знает, как горячо я предан ему. Но я не позволю моим сыновьям уничтожить себя так же, как это сделал я!
— Чтобы одолеть тьму, всегда приходится заплатить некоторую цену, — ответил Ивар. — Добро не восторжествует, если добрые люди не будут жертвовать собой.
— Тогда пусть другие приносят эти жертвы! — отрезал Вильгельм, снова оборачиваясь к слуге. — Клаузнеры уже заплатили больше, чем требовалось. Я потерял слишком многое, я не могу потерять и своих сыновей. — Глава семьи поднес к глазам руку, разглядывая морщинистые, высохшие пальцы. — Посмотри на меня, Ивар. Все думают, что я старше тебя, и никто не поверит, что ты служил до меня моему отцу! Видишь, как изменили меня кошмары, которые мне довелось увидеть, как быстро они отняли у меня юность! Что ж, это была необходимая жертва, и я был рад принести ее Зигмару, но я не позволю моим сыновьям сделать то же самое!
— Таков порядок в доме Клаузнеров, — напомнил Ивар. — Со времен Гельмута ваша семья посылала своих сыновей на службу к охотникам на ведьм Зигмара. Это давняя и благородная традиция.
Вильгельм шагнул к алтарю и забрал подсвечник.
— Меня не беспокоит ни благородство этого дома, ни его традиции, — заявил старик. — Все, что меня беспокоит, — это безопасность моей семьи.
Он прошел мимо слуги и вышел в раскрытую дверь, соединявшую крохотную часовню с его личными покоями. Ивар дисциплинированно поспешил за хозяином.
— Она и меня беспокоит тоже, — заверил дворецкий.
Комната Вильгельма была обставлена пышно, а большую ее часть занимала огромная кровать с балдахином, множеством подушек и одеял из шерсти и меха горностая. У одной из стен возвышался шкаф со стеклянной дверцей, теснившийся между массивным гардеробом из мореного дуба и сияющим зевом очага. В дальнем углу стоял письменный стол, а рядом с ним — огромный книжный стеллаж, чьи полки прогнулись под весом десятков книг в кожаных переплетах. Ивар с едва заметным оттенком превосходства наблюдал, как старый и худосочный Вильгельм Клаузнер отбрасывает на пол тяжелый плащ и забирается в приготовленную постель. Когда он устроился со всем удобством, слуга подобрал плащ и просто перекинул его через руку.
— Ты хорошо послужил моей семье, — проговорил Вильгельм, — и я всегда ценю твои советы.
Тогда прислушайтесь к моим словам еще хотя бы раз, милорд. Ивар наставительно поднял палец. — Найдутся те, кому нелегко будет смириться с вашим решением по этому вопросу. Они увидят в нарушении традиции дурной знак, показатель того, что те мрачные ужасы, о которых вы говорите, извратили ваш разум и заронили в вашу душу семена гнили. Или вы так уверены, что у вас вовсе не осталось врагов, что вы можете позволить подобным слухам долететь до храмового округа Альтдорфа?
— Мои враги могут делать что хотят, — огрызнулся старик, приподнимаясь на подушках. — Пусть тявкают сколько влезет, они ничего этим не добьются! Мои слова по-прежнему имеют некий вес в Альтдорфе. Старый Фолькмар не забыл ни мое имя, ни мою репутацию.