Страница 203 из 464
— Ты слишком торопишься, — заметил он. — Вспомни, сколько ты сам рассказывал о том, как важно иметь терпение. — Голос вампира сочился ядом. Он-то прекрасно помнил, как насмехался над ним Карандини, не давая лечь в гроб, когда солнце уже начало заглядывать в пещеру. — Точное место ты узнаешь, когда я сочту, что тебе пора его узнать.
Глаза Карандини наполнились гневом. Он с трудом сдерживался, чтобы не обрушить этот гнев на некрарха.
— Тогда что мы будем делать дальше? — спросил он наконец.
— Отправимся вместе в Вуртбад, ты и я, — прошипел Сиббечай. — На дорогу требуется два дня, а мой сон будет куда крепче, если столь преданный товарищ будет присматривать за мной в дневные часы. В конце концов, если со мной что-то случится, ты никогда не узнаешь, где скрыта книга. А мне думается, что бедный смертный, которому отведен столь ужасающе короткий век, очень расстроится, если упустит шанс на бессмертие. Впрочем, конкретно сейчас ты должен найти для нас подходящий транспорт. Что-то достаточно просторное, куда поместится мой… — костлявый палец указал на тяжелую деревянную крышку, — багаж. И тебе стоит раздобыть для меня что-нибудь, чем можно подкрепиться. Чем моложе, тем лучше. Молодая кровь более сытная.
Карандини кисло покосился на вампира и поковылял прочь, во тьму. Сиббечай проводил его взглядом. По крайней мере, сейчас этому чародею можно доверять. Он поможет вампиру добраться до Вуртбада — Сиббечай был совершенно искренен, когда говорил о необходимости присмотра в дневное время. Гораздо меньше правды было в словах о питании — некрархи, в отличие от других пород вампиров, не зависели от жажды крови. Со временем они выучивались укрощать и подавлять голод. Старейшие из них и вовсе питались крайне редко. Но пусть уж некромант считает, что Сиббечай зависим от пищи. Пусть надеется, что сможет использовать эту слабость. И однажды его будет ждать очень неприятный сюрприз.
В конце концов темные секреты «Das Buch die Unholden» достанутся только одному из них. И Сиббечай ничуть не сомневался, кому именно.
Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и через порог шагнула узкая тень. Она замерла, прислушиваясь к темноте — не выдали ли ржавые петли ее появления? Но единственным звуком, раздавшимся в ответ, оказался раскатистый храп — он доносился от огромной постели, занимавшей большую часть крохотной комнатки. Беспокойство и осторожность на лице женщины сменились бешеной, животной ненавистью. Гостья постояла немного, дожидаясь, пока глаза привыкнут к окружающей темноте.
Маленькие комнатки над «Зайцем и гончей» принадлежали тому же разожравшемуся паразиту, что и сама таверна. Он сдавал их в почасовую аренду своим покровителям: богатым купцам и родовитым аристократам, вуртбадской элите, обеспечивая местечко для их ночных забав. Конечно, после этого хозяин требовал десятину с каждой шлюхи, трудившейся в этих убогих комнатушках, а чтобы его требования всегда выполнялись вовремя и в нужном объеме, подкреплял их железной дубинкой.
Женщина осторожно шагнула вперед. Она сняла башмаки, чтобы звук шагов не выдал ее, и не замечала, что деревянные половицы оставляют в ее босых ступнях занозы. По сравнению с той болью, что терзала ее сердце, заусеницы казались сущим пустяком. Женщина скользнула к спящему, как ночная вещунья из сказок, и уставилась на два тела, покоящихся среди меховых покрывал. На то, что лежало слева, гибкое и тонкое, она почти и не взглянула — что за потаскушка заняла ее место, значения не имело. Куда больше гостью интересовал тот, кто лежал рядом. Тот, что предал ее.
Манфред Гельт был состоятельным речным купцом, одним из богатейших в Вуртбаде. Она часто слышала, как Манфред хвастается этим — однако свое хвастовство он подкреплял деньгами, которые тратил во время своих визитов даже не кошелями — корзинами. Лучшие вина, лучшие блюда, лучшие музыканты. Даже тесные каморки над «Зайцем и гончей» он снимал не на несколько часов, а на весь вечер. Манфред был из тех, кто любил смаковать удовольствия, не торопясь.
Он говорил ей слова — такие красивые, такие соблазнительные. Три месяца он навещал только ее одну, обещая однажды вытащить из нищеты и сделать из нее честную и уважаемую женщину. Эти слова становились осязаемыми, когда он приносил ей подарки. Женщина уже слышала подобные фантастические истории и раньше — от каждого из пьяных матросов и тоскующих солдат, которых ей доводилось развлекать за все годы. Но истории Манфреда отличались — он заставил ее поверить в них. Впервые за всю короткую и безнадежную жизнь она осмелилась надеяться, что все может измениться к лучшему.
Женщина с ненавистью смотрела на знакомое лицо, покоившееся на подушке, на маленькие пухлые руки, скрещенные на груди. Ей не стоило обманываться тогда. Пыл Манфреда начал угасать, пока наконец его блуждающий взгляд не остановился на другой, более симпатичной мордашке. Да, следовало с самого начала ожидать, что так все и кончится, но женщина все равно чувствовала себя обманутой.
Она наклонилась над кроватью, и случайный лунный луч, просочившийся сквозь прикрытые ставни, осветил ее бледную руку, покрытую черными волдырями. Женщина склонилась к лицу спящего, злорадно улыбнувшись. Она медленно наклонялась все ближе и ближе, пока не коснулась губами губ человека, которого так глупо позволила себе полюбить. Когда она отстранилась, спящий купец беспокойно всхрапнул, и женщина замерла на мгновение, пытаясь понять, не разбудила ли она его. А затем презрительно прищурилась, поняв, что ей все равно. Что он может ей сделать? Она и так уже покойница.
Женщина презрительно плюнула прямо в приоткрытый рот купца, надеясь, что зараза, бурлившая в ее теле, передастся и этому предателю. Манфред шевельнулся, но не проснулся. И, метнув на него последний, полный ненависти взгляд, Вира Штаубкаммер скользнула обратно в темноту. Снова скрипнула дверь, нарушая ночную тишину, а затем все смолкло, и только раскатистый храп речного купца продолжал звучать в убогой комнатушке.
— Плодотворно ли прошел ваш вечер, ваше превосходительство? — поинтересовался облаченный в ливрею слуга, протягивая руку, чтобы забрать у хозяина плащ.
Первые лучи встающего солнца уже озарили улицы Вуртбада, и те вновь начали наполняться привычным шумом.
— Более чем плодотворно, — ответил его дородный хозяин, растягивая пухлые губы в скабрезной ухмылке. — Прямо-таки до неприличия прекрасно, если можно так выразиться.