Страница 74 из 108
Каждое её слово, омытое этой кроткой, невыносимой мягкостью, вонзалось в моё сердце подобно отравленному лезвию. О, лучше бы она кричала на меня! Лучше бы швырнула эту чашу с чаем мне в лицо, прокляла, ударила, потребовала ответа за мой позор! Но её голос оставался ровным, а взгляд — чистым и безмятежным.
Я смотрел на неё снизу вверх, задыхаясь от боли, и внутри меня всё выжгло страшным, окончательным прозрением: так прощают лишь тех, кого никогда не любили. Её безупречное, милосердное безразличие убивало вернее любого палача. Позволить мне брать любовниц? Для женщины, которая любит своего мужа, такая мысль была бы равносильна гибели. Для Элли же это был лишь пустяковый компромисс, деловой уговор между двумя чужими людьми.
Когда я наконец заставил себя поднять голову, мир перед глазами плыл, застланный багровой пеленой подступающих, обжигающих слёз. В груди клокотало столько слов — безумных, отчаянных попыток оправдаться, защитить остатки своей растоптанной чести, закричать, что всё это была ловушка, что я никогда бы не предал её! Но мой кадык лишь судорожно, беспомощно дёрнулся. Грязная, удушливая реальность сдавила мне горло. Кем я был теперь? Осквернённым, падшим грешником, чьё имя полощут в притонах Остерхольда. Я потерял всякое право просить сострадания у своей чистой, недосягаемой Элли.
Закусив губу до крови, чтобы сдержать позорный рыдая, я выдавил из себя лишь глухой, едва слышный шёпот:
— Хорошо.
Каменные плиты родовой молельни казались ледяными, но боль в онемевших, разбитых коленях была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей душе. Если бы не этот проклятый императорский указ, сковавший наши судьбы.. Если бы на весах не стояло само выживание двух наших великих кланов, клянусь, я бы ещё прошлой ночью оборвал это жалкое существование на белом шёлковом шнуре. Я бы ушёл во тьму, унеся свою чистую, незапятнанную любовь к ней в могилу, прежде чем позволил бы этому миру втоптать меня в грязь. Но я был заперт в ловушке долга перед родом.
Я не мог умереть, но и жить прежним Адрианом я тоже больше не мог. Осознание собственного ничтожества перед ней сломало мой хребет. Отворачивая лицо, чтобы она не видела моих слёз, и чувствуя, как с каждым словом из меня уходит сама жизнь, я с трудом, превозмогая удушье, добавил:
— В будущем.. ты тоже вольна поступать так, как пожелаешь. Я... не стану тебя ограничивать.
Это было всё, что я мог ей отдать — её свободу. Если моё тело и моё имя отныне принадлежали этому фальшивому браку, то её сердце я больше не смел удерживать. Пусть любит другого, пусть тайно отдаёт свою нежность тому, кого посчитает достойным — я, растоптавший собственную чистоту, больше никогда не посмею упрекнуть её или встать у неё на пути.