Страница 107 из 108
— О, ты об этой безделушке? — Каллум лениво подхватил стрелу кончиками пальцев и слегка щёлкнул ногтем по холодному стальному наконечнику. Раздался тонкий, чистый звон: «Динь». — Я ведь с самого детства отличаюсь крайней, неизлечимой злопамятностью. Поэтому я просто приказал Кайлу: если молодой генерал Валериус посмеет силой увести тебя из моего замка, пусть эта стрела навсегда лишит его дееспособности. Например, искалечит ему руку.
Встретившись со мной взглядом, полным искренней ярости, он безразлично пожал плечами, словно говорил о погоде:
— Всего лишь лишить руки, Элли. Я ведь не приказал его убивать.
— Это мой родной брат! — я встала прямо напротив него, скрестив руки на груди, моё лицо дышало суровым укором. — Если ты так сильно хочешь причинить ему боль, то с тем же успехом можешь направить это оружие прямо в моё сердце!
— Как бы я посмел причинить боль тебе, моя госпожа? — Каллум тихо, безумно рассмеялся, и в его вкрадчивом шёпоте зазвучала та самая пугающая, благоговейная нежность, от которой по спине бежали мурашки.
— Что ж, вынуждена разочаровать твоё извращённое воображение: я не ушла с братом. Так что твой безумный план с треском провалился, — я демонстративно сбросила с себя маску напускной строгости и со вздохом опустилась на софу прямо рядом с ним. — Раз уж Ваше Высочество Принц-регент поднялся к таким невероятным вершинам власти, но всё ещё добровольно готов опускаться до роли моего тайного любовника, зачем мне уходить?
Каллум резко вскинул голову. Он долго, почти ошарашенно вглядывался в моё лицо, словно пытался распознать подвох, а затем хрипло переспросил:
— Что ты сейчас сказала?
— Я сказала, что остаюсь здесь, с тобой! — я отчётливо, с нажимом выговаривала каждое слово. — И пусть в Остерхольде вовсю трубят об указе Императора Октавиана! Пусть через четыре дня к моей свадебной карете никто не придет, и праздничный пир семейства Август превратится в кровавое позорище — мне плевать! В конце концов, это ведь Принц-регент Каллум Рейн силой удерживал меня в своих покоях. Это Его Высочество просто не смог со мной расстаться..
— Дерзкая, — Каллум опасно сузил свои темные глаза, но в их глубине зажёгся лихорадочный огонь.
— А разве я не права? — от нахлынувших чувств мой голос дрогнул, а к горлу подступил горький, болезненный комок. Я резко отвернулась, пряча лицо, в носу подозрительно закололо. — Мой брат ушёл в гневе, родители отвернутся от меня за такой позор.. У меня больше нет дома, Каллум. И если Ваше Высочество теперь не позаботится обо мне, в худшем случае мы просто умрём вместе через четыре дня.
Каллум молчал очень долго.
Обычно язвительный, острый на язык и безжалостный правитель Остерии сейчас выглядел непривычно притихшим, почти ручным. Его холодный, пронизывающий взор намертво пригвоздил меня к месту — в этой антрацитовой глубине бурлила и пенилась неведомая, пугающая тьма. Спустя мгновение этот хаос улегся, превращаясь в глубокий, бездонный и абсолютно неподвижный омут.
— Моя госпожа снова обманывает меня, — едва слышно, словно разговаривая с самим собой, прошептал он.
Каллум бросил мимолётный, полный яда взгляд на небрежно вышитое шёлковое саше, всё ещё висевшее у него на поясе, и криво, горько усмехнулся:
— В конце концов, даже этот подарок, расшитый твоими руками, был создан лишь ради того, чтобы подать весточку роду Валериусов. Ты использовала меня.
Я посмотрела на него с абсолютным, искренним неверием. В этот момент мне до безумия сильно захотелось вскрыть его красивую голову и посмотреть, какими уродливыми, искажёнными и извращёнными мыслями она забита!
Не говоря больше ни слова, я резко подалась вперёд и одним сильным рывком сорвала саше с его кахолонгового пояса.
Раздался лёгкий треск рвущихся шёлковых нитей, и слабая, издевательская улыбка застыла на губах Каллума. В ту же секунду его ладонь стальными тисками сомкнулась на моём запястье. Притянув меня вплотную к своему лицу, он выдохнул мне в самые губы — тихо, вкрадчиво, но с явным привкусом опасности:
— Верни его мне. Живо. Верни, пока я по-настоящему не разозлился, моя госпожа. Будь умницей.
— Раз ты с самого начала прекрасно знал о моих намерениях, зачем тогда вообще добровольно надел его на церемонию?! — в сердцах выкрикнула я, не на шутку разозлившись. — Ты ведь у нас такой невероятно умный и проницательный, Каллум! Почему же тебе ни разу не пришло в голову просто открыть это шёлковое саше и заглянуть внутрь?!
Вместо ответа я со всей силы швырнула злосчастный оберег обратно ему в грудь, после чего демонстративно отвернулась, усевшись на самый край постели спиной к нему, наотрез отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.
* * *
Каллум Рейн
Я подозрительно прищурился, глядя на её упрямо отвернувшуюся спину, и пальцами сжал это криво сшитое тёмное шёлковое саше. На ощупь ткань внутри скрывала что-то необычное, выделяющееся среди мягкой набивки.
Когда она вручила мне его вчера, государственные дела Остерхольда поглотили меня с головой. Я снимал этот оберег с пояса лишь в моменты предельной усталости, чтобы вдохнуть его тонкий аромат. Это было похоже на то, как смертельно раненый пьёт яд, чтобы утолить жажду — с какой-то мазохистской, болезненной ясностью и абсолютной готовностью заживо утонуть в этой пагубной зависимости. Из-за этого слепого упоения я даже не подумал усомниться в его содержимом.
Я помедлил секунду, а затем резким движением потянул за шёлковый шнурок, развязывая узел. Перевернув мешочек, я бесцеремонно вытряхнул сушёные травы и хлопок прямо на столик перед собой. Среди обычной мяты и гвоздики на деревянную поверхность с глухим стуком покатились два красных боба — «бобы тоски», размером с подушечку пальца. На их глянцевой багровой кожице были грубо, но поразительно старательно вырезаны руны. На одной — «Элли». На другой — «Трой».
В комнате мгновенно воцарилась оглушительная тишина. Я замер, чувствуя, как дыхание намертво перехватывает в груди. Опустив веки, я осторожно, словно боялся сломать, коснулся их подушечками пальцев. «Элли» и «Трой». Моё имя из рабского прошлого, имя ничтожного пса с Арены Зверей, которого все пинали ногами.. Она вырезала его рядом со своим собственным. Мои пальцы раз за разом дрожащими движениями очерчивали эти неровные, неумелые линии, выжженные в моей душе.