Последнее касание

«Вечерний вестник». Дата — восемнадцатое число третьего месяца. Год был указан по местному летосчислению, которое мне ни о чём не говорило. На первой полосе — что-то про заседание городского совета и про новый электрический мост через реку Верн. На третьей — светская хроника: бал в доме графа Миртвена, присутствовали такие-то и такие-то. На последней — объявления: продаётся экипаж, требуется горничная, разыскивается пропавший кот по имени Адмирал.

Я сложила газету обратно. Мост это хорошо, но Адмирала все же было жалко.

За обедом — в небольшой столовой на первом этаже, куда меня проводил молчаливый сотрудник в синем мундире — я познакомилась с Пири.

Точнее, Пири познакомился со мной. Сам. Без приглашения.

Он был молодым — лет двадцати трёх, не больше, с круглым лицом и выражением человека, которому всё интересно и который ещё не научился это скрывать. Он сел напротив меня с подносом, хотя за длинным столом было ещё семь свободных мест.

— Вы та самая? — спросил он.

— Смотря кто такая «та самая».

— Ну, которую господин ди Варрен велел разместить. Без документов и непонятно откуда.

— Та самая, — согласилась я.

Он кивнул с видом человека, чья гипотеза подтвердилась.

— Я Пири. Младший следователь. Вернее, стажёр. Вернее, — он чуть поморщился, — помощник следователя на испытательном сроке. Господин ди Варрен говорит, что «стажёр» — это звучит как оправдание некомпетентности.

— А «помощник на испытательном сроке» — нет?

— Господин ди Варрен говорит, что это звучит как шанс.

Я посмотрела на него с интересом.

— Он часто так говорит? Цитатами?

— Нет, — сказал Пири. — Обычно он вообще ничего не говорит. Смотрит. — Он немного поёжился. — У него такой взгляд, знаете. Как будто он уже всё понял, просто ждёт, пока вы сами додумаетесь.

— И часто додумываетесь?

— Иногда, — вздохнул Пири. — Иногда нет. Тогда он объясняет. А это хуже.

Я ела суп — густой, горячий, с какими-то незнакомыми специями — и думала, что Пири, кажется, разговаривает со мной больше из-за любопытства, чем по заданию. Это было приятно. После двух дней, в течение которых большинство людей смотрели на меня либо с подозрением, либо с казённым безразличием, простое человеческое любопытство ощущалось почти как тепло.

— А вы правда не знаете, как здесь оказались? — спросил он негромко, наклонившись чуть вперёд.

Ситуация становилась всё интереснее. Странно всё это, очень странно. Сам же этот ледяной великан утром мне чётко, русским по белому — ну, или на каком они тут языке разговаривают — отчеканил: «Никому и никогда».

Личная тайна, строжайший секрет, молчи, Влада, как партизан на допросе. А теперь, выходит, по управлению уже вовсю гуляют слухи, и его собственный помощник в курсе, что я свалилась сюда непонятно откуда?

В голове промелькнула мысль: подтверждать сейчас его слова или уйти в глухую несознанку? Ладно, подыграю. Скажу как есть, а с его начальником я потом отдельно разберусь. Устрою ему очную ставку за нарушение политики конфиденциальности.

— Правда.

— Господин ди Варрен говорит, что так не бывает.

— Господин ди Варрен много что говорит.

— Нет, — возразил Пири серьёзно. — Как раз мало. И это пугает больше всего.

Я посмотрела на него и подумала, что этот Пири не глупый. Просто молодой, и это пока выглядит одинаково.

После обеда меня снова привели к Каэну ди Варрену.

На этот раз не в комнату для допросов — в кабинет. Кабинет оказался большой, немного тёмный, с тяжёлыми шторами и стеллажами от пола до потолка. На столе — стопки папок, карта города под стеклом, пепельница без пепла. Очевидно, он не курил, но держал пепельницу.Только вот зачем? Я пометила это как вопрос без ответа.

Он стоял у окна и смотрел на улицу. Когда я вошла — обернулся. И этот жест не был театральным, просто функциональным: закончил одно, начал другое.

— Садитесь.

Я села. Он сел напротив и открыл папку. Пауза — короткая, рабочая.

Шорох плотных бумаг в тишине кабинета прозвучал почти зловеще. Я затаила дыхание, ожидая очередного раунда нашей ментальной дуэли, но взгляд против воли соскользнул в сторону.

Но самое главное было на столе. Там, аккуратно разложенные по плотным прозрачным пакетам, лежали какие-то вещи. Обугленный обрывок кружева, старый карманный календарь, цепочка от часов и… серебряная брошь в виде крыла. Та самая, с рынка.

Мой пульс мгновенно подскочил. Голова закружилась, возвращая вчерашний запах крови и леденящий душу женский крик.

Откуда она здесь взялась⁈ Как эта брошь вообще у него оказалась⁈ Внутри всё сковал первобытный, липкий страх. Неужели он знает? Сердце колотилось в самые рёбра: господи, только бы не выдать себя лицом, только бы взгляд не дрогнул! Одно дело — шутить про психушки и совсем другое — сидеть в метре от вещественных доказательств кровавого преступления.

Каэн сел напротив меня. Он разложил перед собой бумаги, а затем, словно невзначай, придвинул один из пакетов ближе ко мне. Внутри лежала тяжелая, потемневшая от времени мужская печатка со странным вырезанным символом.

— Вы вчера крутились на рынке, — его голос звучал тихо, но в этой тишине крылась огромная угроза. — Искали что-то конкретное? Или просто ждали?

— Я осматривалась куда попала, — сказала я, стараясь не смотреть на вещи. — Изучала местную архитектуру. Очень… монохромно у вас тут.

Мои руки лежали на столе. От волнения и страха я бессознательно подалась вперед, жестикулируя, и… моя ладонь случайно накрыла пакет с печаткой.

В ту же секунду мир взорвался.

Меня швырнуло в кошмар. Темнота подвального помещения, безумный, удушающий запах гари и воска. Перед глазами замелькали смазанные тени. Кто-то читал монотонную, зловещую молитву на языке, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Мелькнул силуэт мужчины, его пальцы — на одном из которых была эта самая печатка — судорожно сжимали горло жертвы. Боль, чужая предсмертная агония, дикий, разрывающий легкие хрип ворвались в мой мозг. Кровь закипела в жилах, мне показалось, что я сама сейчас задохнусь.

Я сдавленно, хрипло вскрикнула и с силой отдернула руку, едва не перевернув стул.

Реальность вернулась щелчком. Я тяжело дышала, сердце колотилось, а пальцы левой руки крупно дрожали. Я судорожно прижала ладонь к груди, пытаясь прийти в себя. Опять. Это опять произошло. Я точно схожу с ума. Видимо тот удар головой был сильнее, чем я думала.