Последнее касание

— Здесь долго что-то происходило, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Не только в ту ночь. До этого.

Каэн обернулся. Его шаги по паркету прекратились.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю точно. Просто чувствую. — Я сделала шаг вперёд, подошвы мягко ступили на пыльный пол. — Жертва жила здесь давно?

— Три года.

— Одна?

— Одна. — Он подошёл ближе, ловя каждое моё движение. — Что вы чувствуете, Влада?

— Страх. Но не один момент — не вспышку ужаса перед ударом ножа. Много моментов. Как будто она боялась здесь часто. Каждый вечер. Каждый раз, когда за окном скрипел фонарь. — Я остановилась посреди комнаты, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. — Её запугивали до этой ночи. Очень долго.

Тишина. Вест у окна даже перестал дышать.

— Этого в деле не было, — сказал Каэн, и его голос сделался опасно тихим.

— Потому что никто не спрашивал соседей правильно. Или спрашивал, но не так.

— Каков правильный вопрос?

— Не «видели ли вы что-нибудь странное в ту ночь». А «было ли ей страшно в последние месяцы». Плакала ли она за стеной? Запирала ли двери на все засовы посреди дня?

Каэн смотрел на меня — долго, тяжело, словно заново переоценивая всё, что знал о сыске.

— Пири, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да, шеф? — донеслось от порога.

— Соседи. Все, до кого можно добраться сегодня в этом квартале. Вопрос один: было ли жертве страшно в последние полгода. Как она выглядела. Изменилась ли. С кем заговаривала на рынке.

— Понял. Скочу к дворнику и старшему по подъезду. — Шаги Пири быстро затихали на лестнице.

Мы остались втроём — я, Каэн и Вест, застывший у окна как деталь интерьера. Я медленно ходила по комнате, глядя на брошенную мебель. Шкаф со снятыми дверцами. Ободранный стол. Кровать, на которой никто уже не спит и никогда не уснёт. На столе — пусто, всё изъято в первый осмотр. Но у стены, почти за задней ножкой шкафа, в глубокой тени, куда не падал свет из окна… что-то маленькое, тёмное.

Я наклонилась. Сердце глухо стукнуло в ребра. Небольшая вещица — кулон на порванной цепочке. Чёрный камень в серебряной оправе. Не такой, как на кольце — меньше, проще, без гравировки. Но металл был тем же самым, тусклым и тяжелым.

— Каэн.

Он подошёл мгновенно. Наклонился рядом. Мы оказались совсем близко — оба на корточках у стены, почти касаясь плечами. Я чувствовала его дыхание на своей щеке и видела, как напряглась жилка у него на виске.

— Это не её, — сказал он, вглядываясь в кулон. — В описи личных вещей покойной такого не было. Мои люди перерыли тут каждый дюйм. Как мы его пропустили?

— Потому что его положили позже, — прошептала я. — Или… его не должны были найти ваши люди. Можно?

Я потянулась к цепочке. Каэн перехватил мою руку чуть выше запястья. Его пальцы были холодными, но хватка — железной.

И снова голоса в моей голове. Паникёр: Назад! Назад, глупая! Ты помнишь, что было в банке? Хочешь опять выплюнуть лёгкие от чужого страха⁈ Логик: Риск высок. Но это прямая улика. Прямой доступ к памяти преступника или свидетеля. Допустимая погрешность.

— Это может быть тяжело, — сказал он. Глаза в глаза.

— Знаю.

— Влада.

— Каэн. — Я посмотрела на него — близко, почти вплотную, видя каждую серую крапинку в его зрачках. — Я знаю, что делаю. Это моя работа. Мой выбор.

Он смотрел на меня ещё секунду, словно пытался прочесть мысли. Потом медленно, неохотно разжал пальцы.

— Я держу вас, — тихо сказал он.

Я сняла перчатку. Кожа коснулась холодного серебра.

И это было совсем не то, что раньше.

Раньше — вспышки, секунда, обрывки чужих лиц. Здесь — как будто меня взяли за шкирку и с размаху бросили в ледяную воду. Темнота, резкий, тошнотворный запах жжёной полыни и сырости.

Комната. Та же самая комната, но чистая, со шторами. Ночь. За окном хлещет дождь. Кто-то стоит у окна — высокий силуэт в длинном плаще, скрадывающем очертания фигуры. Лица не видно, оно скрыто глубоким капюшоном, но от фигуры веет такой ледяной, абсолютной уверенностью, что у меня перехватывает дыхание.

Голос. Тот же низкий, спокойный, пугающе размеренный голос из видения в банке: «Ты уже слишком много знаешь, дорогая. Больше, чем положено птичке твоего полета».

И страх. Настоящий, липкий страх чужой смерти, который ударил меня в грудь физически, как таран. Не мой страх — её. Женщины, которая сжимала в руках этот самый кулон, надеясь, что он её защитит. Она не кричала. У неё просто не было сил кричать — она боялась последние полгода так сильно, что смерть казалась лишь финальным аккордом.

Силуэт повернулся. Капюшон чуть сдвинулся назад, обнажая линию подбородка, бледную кожу… Ещё секунда, ещё одно мгновение, свет уличного фонаря мазнул по лицу — сейчас я увижу его, сейчас!..

Боль. Резкая, ослепительная боль взорвалась в висках, будто в голове лопнула натянутая струна. Чужая память вышвырнула меня вон, защищая своего хозяина.

Темнота.

— Влада.

Голос близко. Очень близко. Откуда-то сверху.

— Влада, смотрите на меня. Дышите. Ну же.

Я открыла глаза. Зрение возвращалось неохотно, размывая контуры. Каэн был рядом — на коленях прямо на пыльном полу, его дорогое пальто волочилось по грязи, но его это, кажется, совершенно не волновало. Его руки держали мои плечи — крепко, до боли, удерживая меня в реальности. Я сидела, привалившись спиной к облупившейся стене шкафа, ноги подогнулись.

Лицо Каэна… то самое закрытое, непроницаемое лицо господина ди Варрена сейчас пошло трещинами. В глазах плескалась глухая, нерассуждающая паника. Что-то, что он просто не успел убрать, не успел спрятать под маску прагматика.

— Я в порядке, — прохрипела я, хотя собственный голос показался мне чужим.

— Нет. Вы не в порядке.

— Относительно в порядке. Зубы целы.

— Вы потеряли сознание. Перестали дышать на несколько секунд.

— Ненадолго же…

— Влада!

— Каэн. — Я выдохнула его имя, и это подействовало как холодная вода.

Мы смотрели друг на друга. Его руки всё ещё сжимали мои плечи, и я чувствовала живое, бешеное тепло через плотную ткань платья. Он, кажется, только сейчас осознал, как крепко меня держит — но рук не убрал. Лишь пальцы чуть дрогнули.

— Что вы видели? — спросил он тихим, сорванным шепотом.