Последнее касание

— И вы не сообщили об этом в ведомство, — Каэн припечатал слова к столу, как тяжёлые свинцовые пломбы. — Три месяца молчания. Четыре трупа.

— Не сообщила, — Мерта ровно, без капли страха встретила его ледяной взгляд. — Потому что восемь лет назад, когда кто-то в Нижнем округе попытался донести в полицию на человека с похожим перстнем, этот доносчик не дожил до следующего вторника. Его нашли в собственной постели без единой капли крови в теле. Я очень старая, господин ди Варрен. Мои кости болят к дождю, а зубов почти не осталось. Но умирать в луже собственной крови на этом полу я всё ещё не хочу.

— Однако теперь вы всё рассказали, — тихо заметила я, внимательно глядя на её сухие ладони.

— Теперь мне уже терять нечего, — Мерта повернулась ко мне, и её взгляд стал странным — глубоким, пронизывающим, пугающе тёплым. — И ещё… потому что вы пришли. Не только он, — она кивнула на Каэна. — А вы.

— Что это значит — я? — у меня внутри снова зашевелился нехороший холодок.

Старуха улыбнулась — выцветшей, очень старой улыбкой, в которой сквозила вековая печаль.

— Выпейте чай, девочка. Он уже остыл, но он не вредный. Наоборот, мысли проясняет. — Она медленно поднялась со стула. — И берегите руки, Влада. Кожаные перчатки — хорошая защита от мира, но плохая — от самой себя. То, что приходит к нам через пальцы… оно частенько весит гораздо больше, чем человек способен унести на своих плечах.

Она развернулась и со странной для её возраста бесшумностью скрылась за тяжёлой портьерой, ведущей в заднюю жилую комнату лавки.

В комнате повисла оглушительная тишина. Пири сидел, тупо уставившись в свой блокнот, где застыли рваные строчки. Вест по-прежнему изображал из себя чугунную статую у двери. Я посмотрела на свою глиняную чашку, помедлила секунду, а потом решительно стянула перчатку, взяла посудину и сделала короткий глоток. Чай оказался терпким, горьковатым, с ярким смолистым привкусом. Почти сразу по телу разлилось приятное, глубокое тепло, а тупой молоточек в висках наконец-то прекратил свою нудную работу.

— Что… что она имела в виду? — тихо, испуганно спросил Пири со своего места, косясь на мои обнажённые пальцы. — Про руки? И про перчатки?

— Не знаю, — соврала я, глядя в тёмную глубину настоя. — Старики в портовых районах всегда говорят загадками. Атмосфера обязывает.

Это была маленькая, аккуратная ложь. Но с каждым днём моего пребывания в этом мире этой лжи внутри меня становилось всё меньше и меньше.

На улице Каэн молчал гораздо дольше своего обычного оперативного лимита. Мы шли по сырой мостовой Речной улицы, туман лип к лицу, а редкие прохожие шарахались от нашей четвёрки, едва заметив строгие силуэты форменных пальто Веста и Пири. Я шагала рядом с шефом, подстраиваясь под его широкий шаг, и терпеливо ждала. За эти дни я успела уяснить: молчание Каэна ди Варрена никогда не бывает пустым. Это не было замешательством или ступором — в его голове в такие минуты с глухим щелканьем ворочались невидимые шестерни аналитического механизма.

— Вы знали про культ, — озвучила я очевидное, когда мы свернули в более оживленный переулок.

— Догадывался, — ровно отозвался он, не поворачивая головы.

— Это принципиально разные вещи, Каэн.

— Иногда — абсолютно одинаковые. Если у тебя слишком мало улик и слишком много косвенных совпадений.

Я остановилась и заставила его тоже притормозить, заглянув ему в лицо:

— Расскажите. Пожалуйста.

Каэн замер под блеклым светом одинокого газового рожка. Несколько секунд он просто смотрел на меня — своим привычным, сканирующим взглядом, но сейчас в этой серой стали проглядывало что-то новое. Глубокая, вековая усталость человека, который тащит на себе тайну слишком долго. Или слабое удивление от того, что кто-то вообще решился расковырять его гранитную броню.

— Восемь лет назад, — заговорил он сам, без моих наводящих вопросов, и его голос показался ещё глубже. — Точно такое же дело. Тот же почерк. Те же геометрические знаки на полу, выведенные углём, те же оборванные ритуалы и полное отсутствие крови в телах жертв. Я тогда был азартен, верил в закон. Дело закрыли через две недели после моего назначения.

— Закрыли — в смысле раскрыли и повесили виновных? — спросила я, хотя внутренний голос уже знал ответ.

— Закрыли — в смысле «засекретили, сдали в архив и запретили проводить любые следственные действия», — сухо, с явным привкусом старой горечи отчеканил он. — Приказ пришёл с самого верха. Из Кабинета Министров. Без объяснения причин и без права обжалования. Пять жертв остались просто статистикой в пыльных папках. Шесть — если считать старшего следователя, который вёл это дело до меня и «случайно» выпал из окна собственной квартиры за день до закрытия производства.

Мы снова пошли вперёд. Тишина между нами стала тяжёлой, почти осязаемой. За углом с металлическим скрежетом и глухим грохотом пронёсся вечерний рабочий трамвай, рассыпая вокруг угольные искры. Пири за нашими спинами в этот раз даже не пытался бормотать про слоистые облака — он шёл тихо, и это молчание стажёра было красноречивее любых ведомственных отчётов.

— Поэтому вы сейчас возглавляете этот Отдел по особым вопросам, — тихо произнесла я, глядя на строгий профиль шефа. — Вы не смирились. Вы просто сели в засаду и ждали, пока они вернутся.

Долгая, мучительная пауза. Каэн остановился у дверцы нашего чёрного экипажа, повернулся ко мне и посмотрел так, словно видел впервые в жизни.

— Идёмте, — наконец выдохнул он, и в этом коротком слове промелькнула та самая натянутая до предела струна. — Нам нужно перерыть архивы. Сейчас же.

— Архивы? — я едва заметно улыбнулась, запрыгивая на подножку экипажа. — Ну, господин ди Варрен, считайте, что мы наконец-то зашли на мою суверенную территорию. Посмотрим, кто из нас двоих здесь настоящий следователь.

— Знаю, — тихо обронил он, закрывая за нами лакированную дверцу.