Последнее касание

Глава 6

Глава 6

Глава 6

Речная улица была именно такой, какой должна быть улица с подобным названием — узкой, сырой и насквозь пропитанной запахом стоячей воды, гниющей древесины и дегтярного дыма. Нас обдавало этим тяжёлым речным шлейфом даже на расстоянии двух кварталов от набережной.

Дома здесь скалились закопчёнными кирпичными фасадами, стояли вплотную, почти соприкасаясь верхними этажами и эркерами, отчего над головой оставалась лишь рваная, узкая полоска серого предвечернего неба. Газовые фонари вдоль мостовой уныло молчали — то ли их портила вечная местная сырость, то ли городские службы просто махнули рукой на этот Богом забытый портовый аппендикс.

Пири шёл справа от меня, то и дело нервно поправляя ремень своей сумки. Из его горла доносилось тихое, монотонное, еле различимое под нос бормотание.

За последние два дня я успела детально изучить эту его анатомическую особенность. Как только уровень стресса у младшего следователя зашкаливал, его мозг включал защитный механизм: Пири начинал методично перечислять вслух абсолютно нейтральные, энциклопедические массивы данных. Виды кучевых облаков, алфавитный список улиц Верхнего округа, параграфы из ведомственного устава снабжения…

— Перисто-дождевые… — сипло шептал парень, косясь на тёмные подворотни. — Обладают волокнистым строением, приносят затяжные осадки. Высоко-кучевые просвечивающие… располагаются слоями…

— Пири, — бросил Каэн, не оборачиваясь. Его шаг, как обычно, был идеальным, а полы длинного пальто даже не пачкались о придорожную грязь.

— Да, господин ди Варрен? — стажёр мгновенно вытянулся, едва не потеряв блокнот.

— Вы перечисляете виды облаков.

— Это успокаивает нервные окончания, сэр. Структурирует мыслительное пространство.

— Меня — нет.

Пири беззвучно захлопнул рот, втянул голову в плечи и наградил меня самым страдальческим взглядом из своего богатого арсенала. Я посмотрела на него с искренним, глубоким сочувствием и ободряюще подмигнула. Парень лишь едва заметно повёл плечом — дело привычное, начальственный авторитаризм в Тайной полиции входил в базовый социальный пакет.

Первый голос в моей голове ехидно прокомментировал: «Ну надо же, какая суровая тирания. Твоему шефу определённо противопоказана поэзия и созерцание неба». Второй голос тут же трусливо пискнул: «А по-моему, шеф прав! Какая поэзия⁈ Вокруг темно, фонари не горят, из каждой щели разит криминалом, а мы идём к ведьме за контрабандной травой!»

Я шла вперёд, и обувь тихо шуршала по грязной мостовой. Вокруг сгущались тени, но вместо привычного страха внутри звенящим колокольчиком бился один-единственный вопрос: когда моя жизнь успела так кардинально перевернуться? И главное — почему это произошло именно со мной?

Казалось бы, ещё три дня назад я была самым обычным, предсказуемым человеком. А сейчас я совершенно спокойно, без капли дрожи в коленях шастаю по зловещим тёмным закоулкам чужого города. И ладно бы просто гуляла, так нет — я целенаправленно выслеживаю какую-то местную бабку-ведьму, которая промышляет варкой ядовитых эликсиров и мешает порошки из редких смертоносных трав.

Самым жутким во всей этой чертовщине было то, что мне не было страшно. Я шла и даже не задумывалась о том, что никогда в жизни — ни в самые безумные подростковые годы, ни в моменты затяжной депрессии — я не делала ничего подобного. Более того, мне и в голову прийти не могло, что мне придётся копаться в чужих смертях. И уж тем более я не предполагала, что расследование ритуальных убийств окажется настолько… интересным. Что я получать от процесса какое-то извращённое, чистое удовольствие.

Походу, я всё-таки окончательно и бесповоротно сошла с ума. Диагноз можно ставить без консилиума. Ведь нормальный человек, попав в другую вселенную, должен рыдать, биться в истерике и умолять вернуть его обратно. А я? За последние три дня я ни разу толком не вспомнила о своём родном мире. Ни разу не затосковала по любимой, тихой работе среди книжных стеллажей и даже не погрустила о своей уютной маленькой квартирке, за которую, между прочим, ещё оставался непогашенный кредит. Прошлое просто отрезало, словно его и не было, а на смену ему пришёл этот странный, опасный азарт.

Лавка старой Мерты обнаружилась в самом тупике улицы, где мостовая круто обрывалась к тёмной воде и полугнилым деревянным причалам. Это было приземистое, кривобокое строение с наглухо закрытыми деревянными ставнями. Вывески над крыльцом не водилось, зато над тяжёлой дубовой дверью покачивался на ветру почерневший, полусгнивший пучок каких-то сухих трав. На самой же древесине косяка красовался выведенный бурой, въевшейся краской символ: неровный круг, внутри которого скалились ломаные линии, похожие одновременно на диковинный цветок и на острую восьмиконечную звезду.

— Закрыто, — констатировал Пири, безуспешно пытаясь разглядеть хоть каплю света сквозь щели ставен.

— Вижу, — отозвался Каэн.

Он подошёл вплотную и трижды ударил в дверь костяшками пальцев. Чётко, властно, без капли сомнения. Тишина портового переулка поглотила этот звук без остатка. Прошло секунд тридцать. Никакого движения внутри. Каэн постучал ещё раз — настойчивее, так, словно за этой дверью скрывался должник, просрочивший все мыслимые кредиты.

— Может, её нет в живых? Ну, или уехала… — предположил Пири, шмыгая носом от сырости.

— Или есть, — холодно отрезал Каэн. — Вест.

Помощник шефа сделал полшага вперёд. Лицо Веста выражало абсолютную готовность вежливо, но бесповоротно вынести эту дверь вместе с несущей стеной и частью фундамента. Он уже поднял свою массивную руку, но деревянная створка внезапно, со страшным, тягучим скрипом отворилась сама, прежде чем Вест успел коснуться ручки.

На пороге возникла старая Мерта. Она оказалась поразительно крошечной — своей макушкой, укутанной в блеклый серый платок, она едва доставала мне до плеча. Но её лицо… лицо Мерты напоминало старую, глубоко потрескавшуюся дубовую кору. Глаза — маленькие, цепкие, абсолютно выцветшие от времени — смотрели на мир с той пугающей степенью безразличия, какая бывает только у людей, проживших слишком долго и полностью утративших способность чему-либо удивляться. Она окинула нашу живописную делегацию неторопливым взглядом.

— Отдел по особым вопросам, — произнесла она скрипучим, как несмазанные петли, голосом. Это был не вопрос. Это была сухая констатация.

— Да, — ответил Каэн, закладывая руки за спину.